![]() |
![]() |
![]() |
![]() |
Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia X: «Век нынешний и век минувший»: культурная рефлексия прошедшей эпохи: В 2 ч. Тарту: Tartu Ülikooli Kirjastus, 2006. Ч. 1. С. 927.
КУЛЬТУРНЫЕ РЕФЛЕКСИИ 1812 года ВАДИМ ПАРСАМОВ Среди множества пропагандистских штампов 1812 года идеологема «народная война» является наиболее распространенной и наиболее укоренившейся в историческом сознании. Она существовала и распространялась во множестве идеологических моделей, имеющих в первую очередь пропагандистский характер. В то же время она позволяла осмыслить характер войны, и в этом смысле выступала в роли метаязыка, описывающего происходящие события. Понятие «народная война» применительно к войне 1812 г. одной из первых употребила вел. кн. Екатерина Павловна в письме к адъютанту своего мужа князю В. П. Оболенскому, отправленному ею в Москву в конце июня 1812 с целью заставить московского генерал-губернатора графа Ф. В. Ростопчина формировать дворянское ополчение.
Слово «народная» в данном случае подразумевает не стихийное участие народа в боевых действиях, а дворянскую инициативу, готовность русских дворян добровольно встать под знамена формируемого ополчения. Почему именно участие дворянства, по мнению Екатерины Павловны, должно придать войне народный, или в данном случае точнее будет сказать национальный характер, в общем, понятно. Здесь подразумеваются 9 | 10 идеи Монтескье о дворянстве как посреднике между монархом и подданными2, в силу чего именно дворянство представляет нацию в целом. Поэтому участие в войне невоенного дворянства и придает ей народный характер. Ситуация менялась очень быстро и уже в июле 1812 г. Ф. Н. Глинка использовал выражение «народная война» в совершенном ином смысле: «Народ просит воли, чтоб не потерять вольности. Но война народная <курсив мой. В. П.> слишком нова для нас»3. Здесь уже речь идет о простом народе, включающем в себя и крепостное крестьянство. Однако новизна данного понятия не только не исключала, но, наоборот, подразумевала его осмысление через уже сложившиеся культурные стереотипы. Наиболее частой и очевидной была аналогия со Смутным временем, получившая широкое распространение еще до войны 1812 г.4 Во время войны она многократно тиражировалась как в официальных манифестах А. С. Шишкова, так и в публицистических и художественных произведениях. В 1812 г. с вторжением Наполеона в пределы России возникла целая серия новых аналогий. Наиболее широкое распространение получила параллель между Россией и Испанией. Если суммировать многочисленные суждения об испанцах, высказанные как в ходе войны, так и вскоре после ее окончания, то получится примерно следующая картина. Испанцы живут в особом, отделенном от остальной Европы мире. Они не знают и не хотят знать других европейцев. Они не путешествуют и не принимают у себя иностранцев. Испанский мир закрыт для проникновения в него французской культуры и вместе с ней пороков цивилизации. Испанцы глубоко религиозны, и духовенство играет в Испании особую роль. В то время как испанский абсолютизм встречает естественное ограничение в самом ландшафте с его горами, ущельями и труднодоступными для правительственных чиновников местностями, при этом вполне удобными для жилья, священники, живущие среди народа и находящиеся с ним в постоянном общении, являются единственной реальной властью на местах. Вместе с религией испанец впитывает «непреодолимую приверженность 10 | 11 к своему Отечеству и ко всем учреждениям своих предков»5, а также стремление к изоляционизму и ксенофобии. Испанская война быстро изменила европейские мнения по самым коренным вопросам. То, что еще совсем недавно под пером просветителей признавалось предрассудками, невежеством и фанатизмом, теперь вдруг стало источником спасительного патриотизма, примером свободолюбия и воинской доблести. Сам способ ведения войны испанским народом, не знакомым с правилами военной стратегии, народом, по выражению мемуариста, «воинственным» (guerrier), но не «военным» (militaire)6, шокировал французов и заставил европейских публицистов и писателей размышлять о характере народной войны. Испанский опыт поставил их перед целым рядом новых вопросов. Сомнительной оказалась сама идея единства человеческого рода. В этом смысле испанская война немало способствовала укоренению в европейском сознании представлений о множественности культур. Цивилизация с ее пороками и достижениями, о которых много говорилось на протяжении XVIII в., перестала восприниматься как единственно возможный путь человеческого развития. Новые пути решения получили и проблемы войны и мира. Альтернативой регулярной войны как одного из атрибутов цивилизации стала народная война, ведущаяся до полного истребления врага и исключающая даже мысли о мире. Такая война предстала перед глазами европейцев как война цивилизаций, и, пожалуй, самым неожиданным стало то, что победа оказалась на стороне отсталой цивилизации. И хотя этому довольно быстро нашлось множество объяснений, сами эти объяснения уже свидетельствовали о серьезных сдвигах, произошедших в культурном сознании европейцев. Русский читатель получал подробную информацию о событиях в Испании из переводных брошюр, а также из газет и журналов. Официальная газета Российского министерства иностранных дел Journal du Nord c июля по сентябрь публиковала книгу статс-секретаря Фердинанда VII Дона Педро Цеваллоса, подробно рассказывающую историю заманивания 11 | 12 испанских Бурбонов Наполеоном в Байонну и их отречения от испанского престола. Книга писалась по горячим следам событий в сентябре 1808 г., еще до начала народной войны. Но в Journal du Nord ей было предпослано предисловие Г. А. Строганова7, в котором говорилось о характере испанской войны8:
Указание на индивидуальный характер народной войны показательно. Против врага действует не безликая масса, а каждый отдельно взятый ее представитель, разделяющий общую ненависть к противнику и в то же время наделенный индивидуальным пониманием чести, собственного достоинства, интересов своей страны и своего народа. Подспудно здесь присутствует противопоставление «испанская война Французская революция». В первом случае действует народ-гражданин, осознающий свои права и не желающий нести ярмо рабства. Во втором буйная толпа, лишенная индивидуальных черт, сметающая все на своем пути и нуждающаяся в жестоком усмирении. 12 | 13 Особенно много материалов, касающихся народной войны в Испании, появилось на страницах «Сына отечества», издаваемого Н. И. Гречем.
Как отмечал академик М. П. Алексеев, «русские газеты 1812-го и последующих годов переполнены материалом об испано-французских политических и военных событиях»11. Эти материалы не только сообщали фактические сведения, но и внушали мысль о том, что русский народ превосходит испанский и в численности, и в организованности. Так, например, А. П. Куницын обращал внимание читателей «Сына отечества» на то, что Испанцы, народ не столь многочисленный, рассыпали грозное ополчение тирана. Но мы, при благоустройстве правительства, наслаждающиеся еще истинною свободою и будучи изобильны Ироями, уже ли уступим врагу нашему землю которая нас родила и воспитала12. Такая оговорка, разумеется, не случайна, она не только призвана воодушевить читателя, но и вносит некоторое ограничение в идею народной войны. В Испании воюет сам народ, брошенный на произвол судьбы своим правительством13. В России народ не сам борется, а помогает правительству отражать внешнего агрессора. Испанская тема своим антинаполеоновским пафосом в равной степени устраивала и русских консерваторов, и русских либералов. Религиозность и монархизм испанского народа, защищавшего «святую религию» от революционного безбожия Франции и отстаивающего наследственные права своего короля Фердинанда VII, «томившегося» в Байонне, легко сочетались с идеями народного сопротивления тирании14. Свое испанофильство всячески демонстрировал Ф. В. Ростопчин. Близкий к нему А. Я. Булгаков в письме к жене от 23 октября 1812 г. писал: 13 | 14
Испанская тема волновала и другого консерватора А. С. Шишкова. В 1813 г. он перевел с немецкого «Краткую и справедливую повесть о пагубных Наполеона Бонапарта промыслах, о войнах его с Гишпаниею и Россиею, о истреблении войск его и о важности нынешней войны. Книжку в утешение и наставление немецкому народу сочиненную». Переложенная характерным для Шишкова славянизированным языком эта книга прославляла мужественный испанский народ, ведущий жестокую войну против французов:
Заканчивается повесть описанием борьбы испанских партизан гвериласов или как, выражается Шишков, «частных испанских ополчений», благодаря которым
Нетрудно заметить, что Шишков описывает испанскую войну в гражданско-патриотическом стиле. То, что такие ключевые понятия, как «свобода» и «рабство», понимались им довольно своеобразно и отнюдь не распространялись на внутреннее положение России, особого значения не имело. Испанская тема не только подсказывала язык описания, но и служила серьезным опытом для ведения партизанской войны в России. Так, например, известен устойчивый профессиональный интерес Дениса Давыдова к деятельности испанских партизан, которым уделено немало внимания и в «Опыте теории партизанских действий», и в других военных произведениях поэта-партизана. Тема испанской войны в России в 1812 г. стала поистине всенародной. Она не только воспринималась как историческая параллель, но и сама являлась неотъемлемой частью народной войны. Так в первом номере «Сына отечества» отмечалось:
Слово «кириловцы», представляющее собой народную этимологию испанского «гверилас», вошло в языковой обиход 1812 г. и даже запечатлелось в названии пьесы А. П. Вронченко «Кириловцы, или Нашествие врагов». Герой этой пьесы крестьянин Силин на вопрос своего барина Добромыслова, «кто такие кириловцы?», отвечает:
Идея множественности культур, нашедшая яркое подтверждение в испанской войне, способствовала постановке вопроса о культурной типологии. Параллель между народными войнами в Испании и России наводила на мысль о ментальной близости самих народов. Наименование «кириловцы» делало испанских 15 | 16 гвериласов частью русского культурного опыта. Далекие и незнакомые испанцы становились близкими и своими. В свою очередь испанская пропаганда 1812 г. представляла русских северными испанцами. Так, в «Прокламации испанского регентства к испанскому народу» от 1 сентября 1812 г., опубликованной по-французски в Journal du Nord говорилось:
Если испанская тема служила примером народного сопротивления тирану, то она не могла «оправдать» отступление русской армии. Здесь требовалась другая пропагандистская модель. И на страницах «Сына отечества» появляются материалы, касающиеся скифских войн. Читатель легко угадывал в персидском царе Дарии Наполеона, а в уклоняющихся от сражения скифах русскую армию. Так, учитель Дерптской гимназии Струве, излагая в своем сочинении «Поход Дария в Скифию» «Историю» Геродота, внес в изначальный текст существенные изменения, усилив тем самым актуальность изложения. Отвечая на многократные предложения Дария встретиться с ним в открытом сражении или сложить оружие «и, неся в дар твоему владыке землю и воду, вступить с ним в переговоры»21, скифский царь Иданфирс отвечает:
У Геродота отсутствует выражение «странствую по собственной земле своей», а также упоминание о «почтенных остатках Царей наших», явно отсылающих читателя к Москве. Статья писалась до взятия Москвы, и автор, как и большинство его современников, полагал, что под стенами Москвы будет дано победоносное сражение. В отличие от персов, скифы свободолюбивы, и это качество в итоге помогает им одержать победу над превосходящим их в военном отношении персидским царем:
В последней фразе имеются в виду европейские народы, порабощенные Наполеоном и пришедшие вместе с ним покорять Россию. Скифская модель исключала идею заграничных походов. Скифы не только свободолюбивы, но и миролюбивы. Они живут только на своей земле, они гостеприимны и не дают повода к войне, однако в любой момент готовы защищать свою землю. А. П. Куницын перевел из «Истории Александра Македонского» Квинта Курция речь скифского посла Александру, в которой говорится:
Если в статье дерптского учителя скифы (русские) противопоставлялись персам (французам) как свободолюбивый народ народу порабощенному, то в переводе Куницына противопоставление 17 | 18 скифов грекам актуализирует антитезу «верность первобытного народа вероломство народа цивилизованного»:
Но греки чаще всего выступали не как завоеватели, а как патриоты, защищающие свои республики от внешних врагов. В таком случае с ними ассоциировались русские, и тогда «народная война» облекалась в спартанские одежды: «Возник у нас Лакедемон», писала А. Волкова в одном из своих патриотических стихотворений25. Наполеон соответственно именовался «новым Ксерксом», который
Не только греки, но и персы, если они подвергались внешней агрессии, могли ассоциироваться с русскими. Именно таким образом «прочитывался» поход Юлиана Отступника против персов в статье «Бонапарте и император Иулиан», помещенной в «Сыне отечества» с очевидно фиктивной пометой «сочинение одного знаменитого Английского Литератора». Наполеон, как и Юлиан, по мысли автора является вероотступником:
При этом
Как и Наполеон, Юлиан принял титул императора, находясь в Париже (Лютеции). К этому времени он покорил галлов и германцев и повел их с собой в поход против персов. Персы, как и русские, отступая, заманивали римскую армию вглубь своей территории.
Далее начинается народная война, сопровождающаяся патриотическим самопожертвованием:
Любопытно также отметить, что форма правления Персии, традиционно оцениваемая как деспотическая, в данном случае, проецируясь на твердость Александра I, упорно не желающего заключать мир с Наполеоном, воспринимается как «сильное самодержавное правительство, которое, для спасения земли своей, решается всем жертвовать»31. В итоге в жертву приносится сама персидская столица: «жесточайшая судьба города Маогомолка весьма сходствовала с участью Москвы»32. Занятие персидской столицы для Юлиана становится началом конца. Беспорядочное отступление римлян из Персии описывается аналогично отступлению французов из России, где совпадает почти все, вплоть до того, что «погода также была им неблагоприятна»33. В ассоциациях, которые рождала идеологема «народная война», важно было не столько внешнее фактографическое сходство, сколько актуализация освещенных традицией представлений. При этом не имело значения то, что различные ассоциативные модели плохо монтировались между собой, а подчас даже исключали друг друга. Так, например, если и 19 | 20 можно было разглядеть какое-то отдаленное сходство между испанскими гвериласами и скифами, то в любом случае ни те, ни другие не имели ничего общего с древними римлянами. Между тем народная война могла проецироваться на пунические войны, где римляне отождествлялись с русскими, а карфагеняне с французами. Любителей таких аналогий не смущало то обстоятельство, что борьба Рима и Карфагена использовалась наполеоновской пропагандой в качестве исторической параллели к войне Франции с Англией. 16 июня 1811 г. Наполеон, обращаясь к законодательному собранию, говорил:
Сама по себе параллельная антитеза «Франция/воинственный Рим Англия/торговый Карфаген» была довольно устойчива, особенно если принять во внимание, что Англия проводила свою внешнюю политику не менее агрессивно, чем древний Карфаген. Но с Римом связывалась не только идея воинственности, но и идея патриотизма, что делало его удобным конструктом при моделировании идеологемы «народная война». Вместе с тем агрессивность Карфагена и завоевательные планы Ганнибала могли служить языком описания для внешней политики Франции. Таким образом, наполеоновская антитеза «Франция (Рим) Англия (Карфаген)» перевертывалась, но только вместо Англии в роли Рима и победителя Франции оказывалась Россия. В архиве П. Н. Тиханова хранится отрывок из сочинения, в котором проводится параллель между пуническими войнами и Отечественной войной 1812 г. Автор неизвестен. Датировать отрывок можно исходя из его содержания. В конце говорится 20 | 21 о сражении под Лютценом, состоявшемся 20 апреля (2 мая) 1813 г. как о только что одержанной победе35, и ничего не говорится о последовавшем вскоре за ним (89 мая (2021 мая) 1813 г.) Бауценском сражении. Следовательно, это сочинение было написано скорее всего в мае 1813 г. Сходство древних римлян и современных россиян автору представляется настолько очевидным, что не требует доказательств:
При этом автор явно не склонен углубляться в параллель между республиканским Римом и монархической Россией, равно как и противопоставлять Рим республиканский и Рим императорский. Отмечая сходства русских полководцев 1812 г. с римскими полководцами второй Пунической войны37, он не забывает и об Александре I, приписывая ему лучшие черты лучших римских императоров: «кротость Тита, великодушие Августа, премудрость и любовь Марка Аврелия»38. Следует отметить, что различные модели народной войны, будь то испанская, скифская или римская, выражались единым языком культурных представлений, восходящим к просветительской идеологии XVIII в. Не случайно у Ф. Н. Глинки понятия народная война и отечественная война выступают как 21 | 22 синонимы. Такое понимание народа в общем соответствует тому, что Руссо называл personne morale39. Народ и отечество в изображении Ф. Глинки являются воплощением руссоистской идеи общей воли, не только ставящей интересы народного целого выше индивидуальных желаний, но и практически полностью исключающей их. По словам Ф. Глинки, «в отечественной войне и люди ничто!»40 Само происхождение народной войны могло объясняться в соответствии с просветительской теорией общественного договора. В одной из статей «Сына отечества» говорилось о том, что
Иными словами, речь идет о том, чтобы между воюющими сторонами соблюдался некий договор о правилах войны, накладывающий определенные ограничения на воюющие стороны. Соблюдение этого договора придавало войнам не только профессиональный, но и локальный характер. Революционное правительство Франции, к которому, по мнению автора, относятся «Народное собрание, Комитет Робеспьера, директория, Консул Бонапарте, Император Наполеон все одно!» отвергло эти правила, придав войне тотальный и грабительский характер:
Вмешательство Наполеона во внутренние дела завоеванных им государств, установление там своего режима могло интерпретироваться как нарушение общественного договора с вытекающим отсюда вступлением в силу естественного права на самозащиту. Народная война как акт законного сопротивления тирану была организована правительством, выступившим в роли вождя народного восстания.
И далее автор приводит картину развертывания народной войны в Европе:
Народная война в такой интерпретации утрачивает свой специфически национальный характер и превращается в универсальный способ сопротивления тирании. Одновременно она становится аргументом в пользу реставрации старого порядка, который в этой связи мыслится как результат свободного волеизъявления 23 | 24 народа в отличие от революционного порядка, представляющего собой узурпацию народных прав. И хотя народная война предстает как организованное и упорядоченное явление, тем не менее она значительно по своим методам отличается от войны профессиональной. Народ освобожден от всех обязательств по отношению к своему противнику, отсюда особо жестокий характер народной войны, на что обращал внимание декабрист В. Ф. Раевский. В его оценках войны 1812 г. звучат коннотации, явно навеянные Французской революцией42. Наполеон у Раевского «чудовище, бич человечества», «палач народный», но и война против него «это народная война со всеми ужасами и варварством». «Народ русский, пишет Раевский, зверски рассчитывался за пожары, насилие, убийства, свою веру»43. Сама народная жестокость есть проявление народного духа. Она обеспечивает народу победу над врагом, действующим числом и умением.
Возможно, это и другие подобные рассуждения о духе народной войны, побеждающем материальную силу противника, повлияли на толстовскую концепцию войны 1812 г. В этом смысле Толстой, когда писал о «дубине народной войны», не только излагал свое понимание событий, но и учитывал ту интерпретацию, которую, они получали в современной им публицистике. Таким образом, в самой идеологеме «народная война» сложно переплетались охранительные, консервативные, либеральные, национально-патриотические и даже космополитические идеи. Ее идеологическая валентность становилась практически неограниченной. 24 | 25 ПРИМЕЧАНИЯ 1 Екатерина Павловна, вел. кн. Письма / Читано в заседании Тверской Ученой Архивной Комиссии 13 апреля 1888 г. Членом Комиссии Е. А. Пушкиным. Тверь, 1888. С. 21. 2 Монтескье Ш. Избранные произведения. М., 1955. С. 176. 3 Глинка Ф. Н. Письма русского офицера. М., 1987. С. 8. 4 См.: Зорин А. Кормя двуглавого орла : Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII первой трети XIX века. М., 2001. С. 157187. 5 Сын отечества. 1812. Ч. 2. № 11. С. 200. 6 Roccа de. Mémoire sur la guerre des français en Espagne. Paris, 1814. Р. 68. 7 Авторство Г. А. Строганова установлено в кн.: Додолев М. А. Россия и Испания: 18081823 гг. М., 1984. С. 67. 8 Вскоре появился русский перевод этой кн.: Цеваллос Д. П. Историческая картина вероломных и насильственных поступков императора французов в Испании или объяснение скрытых действий, имевших следствием похищение Испанской короны, и коварных средств, употребленных к тому Французами. СПб., 1812. 9 Journal du Nord. 1812. № 27. P. 533534. 10 Сын отечества. 1812. № 1. С. 175. 11 Алексеев М. П. Очерки истории испано-русских литературных отношений XVIXIX вв. // Алексеев М. П. Русская культура и романский мир. Л., 1985. С. 98. 12 Сын отечества. 1812. Ч. 1. № 5. C. 182. C. 182. 13 Тема монаршего предательства общенационального дела в Испании особо подчеркивалась на страницах «Сына отечества». Так, в ст. «Изображение важнейших причин, побудивших Испанцев к учреждению Верховной Севильской Юнты», представляющей собой перевод официального бюллетеня, подписанного Архиепископом Лаодикийским Иоанном Баптистом Пардо, говорилось: «4-го Мая Карл IV провозгласил себя в Байонне Королем, и сказал, что намерен посвятить последние дни жизни своей правлению и благу своих подданных; а 8-го числа того же месяца забыл все сие, и отказался от Испанской короны в пользу Императора Наполеона, с правом передать оную тому, кого он изберет по своему благоусмотрению! Какие противоречия! Какие нелепости! Испанская монархия принадлежала Карлу IV не исключительно и не по собственной его воле, а по праву рождения, на основании коренных наших законов < >. По какой силе, по какому 25 | 26 праву смеет он передать корону Испанскую, и поступить с Испанцами, как со стадом скота, пасущимся на лугу? По какому праву смеет он лишать трона своих сыновей, их потомков и всех их наследников по закону рождения» (Сын отечества. 1812. Ч. 1. № 6. С. 238239). 14 См.: Пугачев В. В. Испанский «Гражданский катехизис» и В. К. Кюхельбекер в 1812 г. // Русско-европейские литературные связи. М.; Л., 1966. С. 109114. 15 «Французское выражение: batir des chateaux en Espagne равносильно русскому: строить воздушные замки» (прим. П. Бартенева). 16 Русский архив. 1866. С. 719. 17 Шишков А. С. Полн. собр. соч.: В 17 ч. СПб., 1827. Ч. 10. С. 171 и сл. 18 Сын отечества. 1812. Ч. 1. № 5. С. 216. 19 Цит. по: Алексеев М. П. Указ. соч. С. 103104. 20 Journal du Nord. 1812. № 48. Octobre. P. 951. 21 Геродот. История в девяти книгах. М., 1993. С. 218. 22 Сын отечества. 1812. Ч. 1. № 4. С. 138139. 23 Там же. С. 145. 24 Сын отечества. 1812. Ч. 2. № 11. С. 190191. 25 Сын отечества. 1812. Ч. 2. № 9. С. 133. 26 Сын отечества. 1813. Ч. 4. № 12. С. 270. 27 Сын отечества. 1813. Ч. 3. № 5. С. 221222. 28 «Ничего же нет нового под солнцем! Сим именем Наполеон и нас честит» (прим. автора). 29 Сын отечества. 1813. Ч. 3. № 5. С. 225. 30 Там же. С. 226. Курсив в данном случае служит для подчеркивания параллели между персами и русскими, находящимися в аналогичных ситуациях. 31 Там же. С. 226227. 32 Там же. С. 227. 33 Там же. С. 230. 34 Сын отечества. 1812. Ч. 2. № 7. С. 1819. 35 Поражение союзных войск под Лютценом русская официальная пропаганда выдавала за победу. 36 ОР РНБ. Ф. 777. Оп. 1. Ед. хр. 1317. Л. 159159 об. 37 «Сие пламя любви к Отечеству, как в Римлянах, так и в Русских новых родил Героев. Ибо кроме князя Кутузова-Смоленского, который благоразумие и проницательность Фабия с храбростию и быстротою Сципиона в себе соединил; Граф Витгенштейн часто 26 | 27 поражавший неприятеля и исторгнувший из рук его Полотск, живо мне представляет Маркелла, взявшего приступом Сиракузы. Платов мужеством и удивительною скоростию в совершении подвигов равен есть Клавдию Нерону, а храбрый Милорадович Ливию Салинатору, наголову поразившему Асдрубала брата Аннибалова» (Там же. Л. 163). 38 Там же. Л. 166 об. 39 Rousseau J.-J. Oeuvres complètes. Paris, 1824. T. IV. P. 124. 40 Глинка Ф. Н. Указ. соч. С. 21. Эти слова Глинки, возможно, являются парафразом известных из «Нового летописца» слов Минина: «Будет нам похотеть помочи Московскому государству, ино нам не пожелети животов своих, да не токмо животов своих, ино не пожелеть и дворы свои продавать и жены и дети закладывать» (Новый летописец // Полн. собр. русских летописей. Т. XIV. С. 116). Эти слова в 1811 г. процитировал А. С. Кайсаров в своей «Речи о любви к Отечеству» (Сын отечества. 1813. Ч. 7. № 27. С. 89). 41 Сын отечества. 1813. Ч. 7. № 27. С. 4042. 42 Ср.: «Французы казнили бедного Людовика XVI, а этому палачу народному кричали Vive lEmpereur!» (Литературное наследство. М., 1956. Т. 60. Кн. 1. С. 114). 43 Там же. 44 Сын отечества. 1813. Ч. 7. № 28. С. 86.
Дата публикации на Ruthenia 27.08.2007 |