![]() |
![]() |
![]() |
![]() |
ГАБРИЭЛИАДА. К 65-летию Г. Г. Суперфина. ПОЧЕМУ ОТРАВИЛАСЬ МАРУСЯ?1 С. Ю. НЕКЛЮДОВ 1. В истории городской песни XX в. романс «Маруся отравилась» представляет особый интерес. Популярность его была огромной, о чем свидетельствуют многочисленные упоминания и цитаты в мемуарной и художественной литературе (у З. Гиппиус, М. Горького, С. Маршака, М. Жарова, Л. Пантелеева, А. Барто, Л. Утесова и др. [ср. Мордерер, Петровский 1997, с. 348349]); ее поют повсюду, а грампластинки с ее записями есть чуть ли не в каждом доме [Тихонов 2000; Акимов 1999, с. 31; Юркевич, с. 52; Ильин 2000]. «Мне песня вот какая нравится: Маруся отравилась, признается школьница в конце 1920-х годов. Мне эта песня нравится, потому что у нее хороший мотив. Эта песня грустная, ее петь легко. Мне слова у нее нравятся, как приходил к ней милый навещать в больницу. Милый, мать и отец, и подружки. Потом она потому грустная, как Маруся попала в больницу и умерла» [Козлов, Семенова 1993, с. 306]. Романс звучал в исполнении популярных певцов С. П. Садовникова, Ю. С. Морфесси, Н. В. Дулькевич (Бабуриной), М. А. Эмской и др.; по воспоминаниям М. Жарова [1967, с. 18], он был коронным номером в репертуаре московских шарманщиков именно при звуках этой мелодии дрессированный попугай «начинал быстро-быстро вытаскивать клювом билетики с предсказаниями, а потом опять хмуро сникал». Подобная известность сделала его своего рода знаковым текстом для «третьей культуры» 1910-х годов. З. Гиппиус [1992, с. 44] признается, что любое упоминании имени Маруся вызывает у нее устойчивую ассоциацию с этой «фабричной песенкой»; само словосочетание Маруся отравилась становится «прецедентным текстом», устойчивым фразеологизмом, отражающим столь же устойчивый литературно-фольклорный топос: девушка кончает с собой от несчастной любви: «Что ты сделала! Теперь я отравлюсь! Как Маруся (Маруся отравилась такую песню пела наша соседка» (А. Л. Барто. «Мама»). Самая ранняя фиксация текста (в песеннике) под названием «Маруся отравилась, в больницу повезли» (версия 1) относится к 1912 г., причем в качестве автора музыки указывается композитор, пианист и дирижер, концертмейстер ресторана «Яр» Я. Ф. Пригожий [Мордерер, Петровский 1997, № 318]. Эта версия неоднократно перепечатывается в песенниках и на нотных листах (1915, 1918 и др.), а иногда встречающийся подзаголовок «Новая саратовская народная песня» позволяет предположить, что существовал какой-то прототекст романса. Есть основания думать, что именно данная версия стала исходной для других разработок данного сюжета [Мордерер, Петровский 1997, с. 348], хотя грампластинки с записями этих сюжетных версий начинают появляться еще до издания песенника 1912 г. Так, романс под заглавием «Маруся умерла» (версия 2) в исполнении Н. В. Дулькевич и опять-таки с указанием на авторство Я. Ф. Пригожего был записан на пластинку в 1911 г. петербургской фирмой «Сирена Рекорд» [Очи черные 2004, с. 175]. По другим сведениям [Боян, М1.15 Рэм], пластинка существовала даже в 1910 г., причем речь идет еще об одной сюжетной переработке (версия 3), которая называлась «Маруся отравилась (Житейская трагедия)» или «Обманул Алеша бедную Марусю». Относительно этого текста в недатированном нотном издании сказано: слова Д. А. Богемского, музыка Г. З. Рутенберга, репертуар М. А. Эмской [Мордерер, Петровский 1997, с. 349]. Впрочем, эта датировка записи (1910 г.) вызывает сомнения, здесь информанта могла подвести память. Скорее всего, речь идет о пластинке с песней из репертуара Ю. С. Морфесси «Маруся отравилась» («Жизнь так несложна, крайне так проста »), выпущенной в 1913 г. петербургской фирмой «Зонофон» [РГАФ, XXXXIV]. Таким образом, все три версии появляются на протяжении очень короткого периода (прежде всего, в грамзаписях) в 19111913 гг. Однако, исходя из их текстологического сопоставления можно с очень большой долей вероятности утверждать, что первичным был именно текст, зафиксированный в песеннике 1912 г. Это позволяет реконструировать гипотетический процесс создания разных редакций романса следующим образом. Примерно в 1910 г. Я. Ф. Пригожий аранжирует какую-то анонимную «народную» песню о самоубийстве или смерти Маруси «от любви» (версия 1), а затем, в числе других песен («Любила Маруся друга своего», «Могила»; см. ниже) перерабатывает ее для репертуара Н. В. Дулькевич, причем сам составляет и новый стихотворный текст [Маруся умерла (версия 2)]. Наконец, Д. А. Богемским и Г. З. Рутенбергом для М. А. Эмской создается еще одна баллада на тот же сюжет (версия 3). По всех этих случаях романс, очевидно, сначала звучит на эстраде, затем записывается на пластинку и только потом печатается в песенниках и на нотных листах, причем грамзаписи «обгоняют» бумажные публикации. Выпускаются пластинки, на которых «Марусю» исполняет «Русский народный хор под управлением И. И. Миронова» («Пате», 1911), «Вокальный квартет бродяг под управлением Г. Г. Гирняка и Шама в сопровождении оркестра» («Amour Gramophone Record», без даты), «Дуня, московская шарманщица» («Омокорд», 1914) [РГАФ, XXXXIV] и т. д. В 1912 г. «все мыслимые рекорды побил боевик Маруся отравилась в исполнении тенора Садовникова» [Тихонов 2000]; в 1920-е годы эта дореволюционная запись неоднократно переиздавалась. «Записанная сразу же несколькими фирмами, Маруся уже через год потеряла авторство, и пластиночные этикетки называли ее народной. Русская народная песня такой подзаголовок стоял и на тексте Пригожего, прилагаемом к каждому диску Сирены-рекорд» [Скороходов 2004, с. 262]. Наконец, в 1916 г. по песне был даже снят фильм в ряду других экранизируемых романсов [Босенко 2001, с. 285293]; сохранилась и запись цирковой клоунады 1919 г., где песенку «Маруся отравилась» исполняла шарманка. Количество относительно недавних фольклорных записей «Маруси» (главным образом, сделанных в сельской среде; в нашем распоряжении есть более десятка вариантов) свидетельствует об ее неугасающей популярности. По-видимому, почти все они восходят (через посредство грампластинок, печатных и рукописных песенников, либо прямо через устную передачу) к редакции 1912 г. (версия 1) и представляют собой разные ступени ее фольклоризации, причем диапазон варьирования не слишком велик. Кроме того, есть ряд переделок, использующих ритмико-поэтическую модель данного текста и даже его фрагменты песня о другой героине, хотя и носящей то же имя («Как в Грибьевской деревне »2), или о другом герое (Аржаке / Чесноке) [ср.: Размахнин 2005]. Существуют и пародии, в том числе фольклорные; ироническое отношение к песне, следствие и оборотная сторона популярности, возникает, видимо, довольно рано: «НЭП давно кончился < > Появлялась колбаса, которую шутя разделили, наверное, не без основания, на три сорта: Первая конная, Собачья радость и Маруся отравилась» [Виттенбург, с. 161]; «Эта [колбаса] сортом повыше, называется Маруся отравилась, значит приготовлена для людского употребления. Это та самая колбаса, о которой поется в песне: Маруся отравилась колбасой » (1930-х годы) [Богдан, с. 13]). Вспомним также пародии Д. Бедного (1919)3 и В. Маяковского (1927)4. 2. Песня рассказывает о самоубийстве фабричной работницы Маруси, о визитах подруг отца матери возлюбленного, желавших навестить умирающую, и о ее смерти в больнице несмотря на старания докторов и медсестер. В редакции 1912 г. внятная сюжетная мотивировка отсутствует неясно, почему, собственно, героиня решает покончить с собой. В смерти своей она обвиняет возлюбленного («такого подлеца»), вина которого, однако, никак не обозначена. По словам умирающей, он «варвар» и «мучитель», который «навеки погубил» ее, хотя, заметим, горе «любезного», узнавшего о смерти девушки, изображается как сильное и непритворное: Маруся ты, Маруся! Открой свои глаза! (А если не откроешь, умру с тобой и я ~ А нет, я, бедный мальчик, / Помру из-за тебя ~ А я, бедный мальчишка, остался сирота, добавляет устная традиция [Белов 2003; Ахметова 2000, с. 266; Адоньева, Герасимова 1996, № 111; Михайлова, Смолицкий 1994, № 67]). Похоже, что девушка считает его отношение к себе неадекватным своей любви, именно в этом усматривая «подлость» и «мучительство» (Надо мной ты издевался, но меня не любил), а самоубийством доказывает в первую очередь, конечно, «ему» превосходство своих чувств (любовь тем доказала), более того обещает взять «его все счастье в могилу» (то есть, вероятно, сделать несчастным навсегда) и подругам завещает отмстить за нее «тем же» («навеки погубив»? доведя до самоубийства?). Мотив женской мести, звучащий здесь не слишком внятно, в других городских балладах является весьма востребованным. Таким образом, ключевая идея песни сводится к тому, что любовь доказывается смертью (Не надо мне пилюлю, спасенью я не пью, / Не надо мне лекарству, мальчишку я люблю! < > Через любовь она, Маруся, отравы приняла! [Михайлова, Смолицкий 1994, № 67]), и по отношению к ней все немотивированные обвинения в адрес возлюбленного выглядят вторичными. Ее подлинная основа романтическая тема гибельной любви («которая и жжет, и губит» [Блок]), точнее, характерная для данной эпохи попытка адаптации этой темы мещанским романсом. Так произошло, например, со стихотворением Я. П. Полонского «Гаданье» (1856), где данный мотив (Берегись меня! я знаю, / Что тебя я погублю, / Оттого что я безумно, / Горячо тебя люблю!..) в процессе фольклоризации разворачивается в сюжет самоубийства девицы, вызванного одним лишь предположением о неверности возлюбленного, то есть реализуется буквально [Неклюдов 2008, с. 579580]. В балладе «Васильки» (фольклоризованная версия стихотворения А. Н. Апухтина «Сумасшедший», 1890 [см.: Архипова 2008]) к кровавой развязке приводит подозрение в измене, признание в нелюбви или неудачная шутка (Нет не люблю я тебя, / быть я с тобой не мечтала), а на груди зарезанной и утопленной девушки обнаруживается неизвестно откуда появившаяся надпись: Олю (~ Лёлю) любовь загубила (~ погубила). Более пространное резюме гласит: Не надо так сильно любить, / Не надо так сильно влюбляться./ Любовь не умеет шутить, / Любовь не умеет смеяться (~ а только кроваво смеяться); строки Тот же, кто крепко любил, / Того и рука погубила [Кулагина, Селиванов 1999, № 385] вполне в духе «Баллады Редингской тюрьмы» Уайльда. Еще нагляднее подобный процесс может быть проиллюстрирован на примере чрезвычайно популярного романса «Могила» («Пускай могила меня накажет » [Мордерер, Петровский 1997, № 381; Тамаркина 2000, № I.2; Жестокие романсы 2006, № 19 и т. д.]), который, как было сказано, был тоже сочинен Я. Ф. Пригожим для Н.В. Дулькевич и записан на пластинку (фирма «Зонофон», Петербург) в 19111913 гг. [Очи черные 2004]. Он имеет ряд весьма значимых соприкосновений с «Марусей»: Героиня, семнадцатилетнее «дитя» (возраст, часто фигурирующий в песенной лирике для обозначения крайней молодости), умирает «от чахотки», а на самом деле «от любви»5 согласно устной эпитафии кладбищенского сторожа, обращенной, по-видимому, к «милому», посетившему свежую могилу. Вторая часть песни, в которой героиня рассказывает о своей скорой смерти и похоронах, имеет особенно близкие соответствия с «Марусей» даже в перечне персонажей: мать (Зажигай же, мать, лампаду, / Уж скоро, скоро я умру Пришла ее мамаша, хотела навестить, / А доктор отвечает, что при смерти лежит), возлюбленный (Ты вспоминать будешь, мой милый, / Мою могилу посещать Пришел ее любезный, хотел поговорить), кладбищенский сторож (И прихожу я на кладбище, / Спросил у деда-старика «Здесь лежит одна девица, От чахотки померла » Пришел ее любезный, хотел поговорить А сторож отвечает: «Давно уж умерла»). Отметим, что в последних строках текста прямая речь без какого-либо перехода передается некоему третьему лицу повествователю или самому возлюбленному, что в данном тексте не вполне ясно, однако в соответствующих строках «Маруси» ответ сторожа адресован именно «любезному», а это позволяет думать, что здесь дело обстоит таким же образом. Возможно, подобная передача производится потому, что романсу неловко продолжать речь от имени умершей девушки (кстати, впоследствии подобная неотчетливость отделения прямой речи от речи повествователя, как и разделения прямой речи разных персонажей, с чем песня по понятным причинам вообще испытывает трудности, оказывается одним из предметов пародирования «Маруси»). Таким образом, любовь есть страдание и приводит к смерти: Пускай могила меня накажет / За то, что я тебя люблю / / Ведь я, дитя, любви не знала, / Не знала, что любить страдать. / Ах, лучше б тебя не встречала / И не любила тебя, / Мое бы сердце не страдало, / И век бы счастлива была [Мордерер, Петровский 1997, № 381]; по отношению к данной идее чахотка («Могила») и яд («Маруся») лишь вторичные мотивировки. Вопрос о «вине» возлюбленного здесь даже не ставится, отношения с ним изображаются почти идиллически ср. с соответствующим описанием в песне о Марусе: Единственной, хотя и едва намеченной, причиной болезни и смерти героини является разлука (Мне поцелуй твой был прощальный, / Когда настал разлуки час ). Вообще городскому романсу известно только два мотива, объясняющих происходящую любовную драму: разлука и измена , причем первый является относительно «слабым» по сравнению с изменой , хотя и также востребованным в качестве обстоятельства, способного привести к трагической развязке. Такова песня «Любила Маруся друга своего», записанная на пластинку в 1910 г. фирмой «Омокорд», а в 19111913 гг. фирмой «Зонофон» (с подзаголовком «Бытовая история в переложении Н. Макарова»). Здесь причиной смерти героини является именно разлука с любимым, которого «угнали в дальние края» [Мордерер, Петровский 1997, № 320], как выясняется, на войну, где он и погибает: Милого не стало, уж в могиле он, / Вражескою пулей он был поражён. / Не могла Маруся горя пережить, / / Холм могильный вырос скоро над землёю [Дулькевич 19111913]. Если учесть близость тематики и совпадение имен персонажей (как и включенность в репертуар Н. В. Дулькевич), можно отнести и данный текст к тому же «кусту» родственных романсов, что и «Маруся» и «Могила». Две другие сюжетные версии «Маруси» (версия 3 со сменой ритмико-мелодической схемы, в городской песенной традиции относительно редкой) избирают в качестве мотивировки самоубийства измену , попутно наделяя героиню подробной биографией: В каморке полутемной, / Ах, кто бы ожидал, / Цветочек этот скромный / Жизнь грустно покидал [Степан Разин 1918: Мордерер, Петровский 1997, № 319; Маруся умерла; Очи черные 2004]. Более обстоятельно рассказывается о самой измене (в одном случае даже возникает фигура разлучницы: Обманул Алеша бедную Марусю / И завел другую, новенькую Дусю6). Идиллическое деревенское детство (Как в далеком поле васильки сбирала, / Из душистых лилий как венки сплетала ) противопоставляется изнурительной фабричной работе (от которой как свечка ~ птичка ~ цветочек тает / погибает скромная сельская девушка) и столичным соблазнам с их «песнями городскими» (А носил Алеша кудри золотые, / Знал великолепно песни городские ), прямо ведущими несчастную «на дно нашей столицы»: Тут еще бедняжку с фабрики прогнали / И потом на Невском в шляпке повстречали7 [Маруся отравилась: Мордерер, Петровский 1997, № 321]. Тем самым текст приобретает социальное измерение, городской балладе в целом не свойственное. Однако, как показывают поздние записи, устная традиция практически не используют этих сюжетных дополнений, сохраняя верность «исходному» тексту (версия 1), точнее, одному из его более кратких вариантов, в котором опущен весь пространный монолог героини за вычетом последней строфы, иногда, напротив, приводимой в более подробной редакции: Помимо этих добавлений и некоторых малозначительных перестановок ( посещение подружек / посещение сестрицы до визита матери или после него), в устных вариантах получает более подробную и весьма устойчивую разработку эпизод с появлением «любезного», с которым соединяется описание похорон: возлюбленный горюет, кается и просит прощения за так и не обозначенный проступок: Данный мотив является общим для «Маруси» и зависимых от нее песен, а также составляет один из главных предметов ее пародирования: Надо добавить, что этот мотив довольно трафаретен и встречается, в частности, в уже упоминавшейся песне «Цыганка»:
3. Песня «Грибьевская деревня» рассказывает о том, как семнадцатилетнюю Маню / Марусю ее возлюбленный убивает из ревности на самом деле безосновательной. Более того, героиня сама подозревает его в измене (Я вам не изменяла, / А изменил ты мне [Кулагина, Селиванов 1999, № 392]), из-за чего, по-видимому, «страдает» и потому не является на свидание (А Манечка страдала все ночи напролет. На Лешино гуляние Маня не пришла [Михайлова, Смолицкий 1994, № 45]). Обратим внимание, что «страдание» (очевидно, от этой самой несчастной любви) в одном из вариантов вводится сначала как жанровое обозначение текста (страдание разновидность поволжской или южнорусской частушки), причем с метафорическим описанием его размера (Спою я вам страдание про Манину беду / / Какое тут страданье от калитки до ворот? [Михайлова, Смолицкий 1994, № 45]). Получается так, что Маня страдает, а затем гибнет из-за своего возлюбленного при отсутствии внятной мотивировки действий героев. Существует более короткий (и, возможно, исходный) вариант («Не сплю я ночь, не сплю другую » / «Двенадцать часиков пробило »), который вообще не предлагает никаких мотивировок убийства девушки: Однажды он манил под вечер: / «Пойдем-от, Маня, в лес гулять». / И приказал ей беспременно / Венчально платье надевать. / Она была ему покорна, / Одела платьице свое. / А Маня в том не догадалась, / Что он убить хотел ее [Михайлова, Смолицкий 1994, № 53]. Именно эта тематическая схема (страдание от несчастной любви + гибель) приводит к прямому использованию в завершающей части песни (со слов В больницу привозили и клали на кровать ) большого фрагмента из «Маруси», отредактированного в соответствии с новыми сюжетными обстоятельствами. Тому же способствует совпадение имен (Маня / Маруся); можно предположить, хотя и без особой уверенности, что не случайно и совпадение имени возлюбленного: Алеша («Маруся», версия 3) Леша («Грибьевская деревня»; в другом варианте Леня). Использованы в «Грибьевской деревне» ритмико-стилистические обороты еще из одной старой песни: По всей деревне Катенька / Красавицей слыла [Бахтин 1978, № 196] ср. В одной деревне маленькой / случилася беда [Михайлова, Смолицкий 1994, № 45]. Следующая параллель с той же песней отсылает, однако, не прямо к «Грибьевской деревне», а к другому зависимому от «Маруси» тексту к песне об Аржаке: Однажды, когда Катенька / Шла к речке за водой, / Терешка из-за кустика / Кричит: «Катя, постой!» ср.: Вот вечер вечереет, / Аржак идет домой. / Грозненские ребята / Кричат: «Аржак, постой!». В этой второй песне повествуется о зарезанном в уличной драке хулигане (бандите, атамане) Аржаке / Чесноке (Кольке Чесноке ~ Кольке Аржакове). Герой, заводской или фабричный рабочий, по дороге домой оказывается окружен враждебной бандой. Согласно некоторым вариантам, конфликт возникает из-за девушки (Петровские девчата / Любили с ним гулять / / Петровские ребята / Кричат: «Аржак, постой!» / / Аржак остановился / Петровские кругом [В нашу гавань]; Я дрался за девчонку [Джекобсон 1998, с. 130]). Схватка неравная, герой один против «толпы» (изредка с «другом Ромашкой») и тем не менее соблюдает некоторые «джентльменские» правила («дерется без ножа»), чему вопреки его призыву (Вы бейте, чем хотите, / Но только не ножом) не следуют противники (И тут его пронзили в грудь несколько ножей). Вся вторая половина песни (доставка в больницу безуспешные попытки «двух докторов и сестрицы» / «фельшира» спасти раненого пышные похороны покаяние убийц «экскурсионные» пояснения кладбищенского сторожа) представляет собой отредактированный фрагмент «Маруси», как это имеет место и в предыдущей балладе. Обратим, однако, внимание: в обоих случаях в больницу доставляют не отравившуюся, а зарезанную / зарезанного, что объединяет «Грибьевскую деревню» и «Аржака», но является их существенным отличием от всех известных версий «Маруси». Не исключено, что происхождение обеих песен связано с газетной уголовной хроникой [ср.: Белоусов 2003] подобно песням «Как на кладбище Митрофаньевском» и «В одном городе близ Саратова». Об этом, в частности, свидетельствует и точная локализация событий в первой песне (Грибьевская деревня), и риторическое вступление к одному из ее вариантов (Товарищи, внимание, создайте тишину! [Михайлова, Смолицкий 1994, № 45]), как бы имитирующее публичную речь. За различными обозначениями убийц героя во второй песне (грузинские ~ петровские ~ орошенски ребята / ольховские мальчишки / васинские парни) либо стоит какое-то затертое варьированием конкретное определение (как это, например, имеет место в случае с вапняровской обняевской вяземской княжеской армянской цыганской малиной в песне «С Одесского кичмана» [Архипова, Неклюдов 2008]), либо это локальные переосмысления, приурочивающие сюжет к каким-либо местным событиям [Размахнин 2005; Лурье, Сенькина 2007, с. 535536]. Само же прозвище героя (точнее, его блатная кличка) существует только в двух вариантах Аржак / Чеснок, причем форма Чеснок присутствует в самых старых записях 1921 г. (Саратов) и 1925 г. (Томск) [Лурье М. Л. Личное письмо от 13.05.2008; Лурье, Сенькина 2007, с. 535536], тогда как форма Аржак является гораздо более частой. Этимология его неясна от аржануха ржаной хлеб [Джекобсон 1998, с. 131], от аржан деньги (уголовн. жаргон < франц. argent) [Лурье М. Л. Личное письмо от 13.05.2008], либо, наконец, от армянского имени Аршак (что тематически согласуется с обозначением противников героя «грузинские ребята»). 4. Пародийная версия «Маруси» имеет весьма неустойчивое начало, описывающее предысторию самоубийства героини для этого могут использоваться другие песни («Серега-пролетарий» [Ахметова 2000, с. 352353]) или их фрагменты ( И клянусь, я тебя до могилы / Не забуду никогда! [самозапись; Москва, нач. 1960-х годов]). Начиная со второй строфы, звучащей вполне по-зощенковски, текст обретает стабильность и варьирует относительно мало: самоубийство доставка в больницу  старания врачей спасти героиню ее смерть и похороны появление бросившего ее возлюбленного и его покаяние. В одном из вариантов спародировано его обращение к умершей: «Маруся, когда б ты, родная, / Открыть свои глазки могла!» / Маруська ему отвечает: / «Нельзя, я уже померла» [Ахметова 2000, с. 352353]; отмечу, что равно таким же образом зарезанный Аржак прощает из гроба своих убийц: Ольховские мальчишки / Кричат: «Аржак, прости» / Аржак сказал: «Прощаю! / Прощаю навсегда, / Ведь мне теперь магила (sic!), / А вам теперь тюрьма!» [Разумков 2006]. Замена традиционного погребения на кремацию дает некоторые ориентиры для датировки текста: первый советский постоянно действующий крематорий был построен в 1927 г. на территории Донского монастыря и произвел большое впечатление на обывателей, став одной из туристических достопримечательностей и темой бесчисленных шуток [Щеглов 1995, с. 376377]8. Соответственно, песня, пуантом которой является финальная просьба возлюбленного отсыпать ему «в пoртфель пеплу четыреста грамм» могла появиться не раньше 1927 г., а скорее всего была сочинена именно в конце 1920-х годов, когда первое впечатление от нововведения еще оставалось достаточно ярким. Другой особенностью данной пародии является способ самоубийства, к которому прибегает Маруся тоже вполне пародийный (И в грудь себе вонзила / Шишнадцать столовых ножей [Жила-была Маруся]). Как мы помним, во всех версиях, включая старейшие, героиня «травится ядом», зарезанной же оказывается героиня другой зависимой от «Маруси» песни («Грибьевская деревня»), где девушка не кончает с собой, а убита ревнивым возлюбленным. Текстуально еще более близкое совпадение с песней об Аржаке: Но в грудь ему вонзилось / Четырнадцать ножей [В нашу гавань] ~ Но в бок ему воткнулось одиннадцать ножей ~ И тут его пронзили в грудь несколько ножей [Джекобсон 1998, с. 130131] ~ Но тут ножей двенадцать / Вонзилось ему в грудь [Разумков 2006]. Создается впечатление, что пародируется не «классическая» версия, известная по грампластинкам, песенникам и более поздним устным редакциям, но какой-то недошедший до нас текст, согласно которому девушка, «вернувшися домой», закалывается ножом, как это происходит в другой песне [Адоньева, Герасимова № 272], относящейся к той же романсной традиции, что и «Маруся»: Приведенные строки объясняют, кстати, не только логику перехода от яда к кинжалу, но и появление в тексте пародии «столовых ножей» первоначально, конечно, ножика со стола, которым, не достав яду, могла воспользоваться героиня из этой гипотетической версии «Маруси». Что же касается количества ножей, то вообще-то данный мотив (естественно, не в такой гротескной форме) встречается еще в традиционной балладе («Дмитрий и Домна»):
5. Итак, первотекст «Маруси» складывается на базе предшествующей традиции мещанского романса, эксплуатирующего тему романтической гибельной любви с часто (хотя и не обязательно) сопутствующими ей мотивами разлуки и измены. Выразительными образцами подобных романсов являются песни «Васильки», «Цыганка», но особенно «Могила» и «Любила Маруся », которые, вероятно, были прямо использованы автором первотекста (Я. Ф. Пригожим) довольно точно сохраненного устной традицией до конца XX в.; гораздо меньшее распространение имели переработки песни, детализирующие ее сюжет (в частности, сообщающие подробности биографии героини и описывающие предысторию ее самоубийства). Баллады о деревенской девушке Мане / Марусе, убитой ревнивым любовником, и о хулигане Аржаке / Чесноке, зарезанном в уличной драке, возможно, возникают как песенные переработки газетной уголовной хроники (случаи такого рода уже становились предметом изучения [Белоусов 2003]). Они используют заключительный фрагмент «Маруси», причем в чрезвычайно близких формах, что позволяет предположить либо их непосредственную преемственность, либо общий источник, не вполне, однако, совпадающий с «классической» версией «Маруси». «Десять лет», присуждаемые убийце Мани (а песня настаивает именно на данном приговоре), скорее всего отсылают к постановлению 1922 г., подтвержденному УК РСФР 1926 г., согласно которому десять лет исправительных работ является максимальным сроком заключения, который дается за убийство; соответственно, «Грибьевская деревня», вероятно, появляется уже после его введения. Ни о каких подобных сроках заключения в многочисленных вариантах «Аржака» речь не идет, что и естественно: баллада гарантированно существует уже в 1921 г., то есть приоритет «Аржака» здесь несомненен. Появившиеся в конце 1920-х годов пародии на «Марусю», литературная и «фольклорная», также явно отталкиваются не от «классической» версии романса, а от каких-то его разработок, включающих в первом случае наличие соперницы (Маяковский), а во втором иной способ самоубийства; в последнем случае это мог быть не закрепившийся в традиции «разовый» текст. Вероятно, при его пародировании происходит превращение ножика со стола в столовый нож ~ столовые ножи (последнее с использованием соответствующих строк из песни об Аржаке). ЛИТЕРАТУРА Адоньева, Герасимова 1996 Современная баллада и жестокий романс / Сост. С. Адоньева, Н. Герасимова. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 1996. Акимов 1999 Акимов В. Леонид Утесов. М.: Олимп; АСТ, 1999. Архипова А. С. Как погибла Оля и родился фольклор // Кирпичики. Культурная антропология и фольклористика сегодня. М.: РГГУ, 2008 (в печати). Архипова, Неклюдов 2008 Архипова А. С., Неклюдов С. Ю. Два героя / два уркана: привал на пути // Natales grate numeras? Сборник статей к 60-летию Георгия Ахилловича Левинтона СПб., 2008 (в печати). Ахметова 2000 Уличные песни. Сост. Т. В. Ахметова. М.: Колокол-пресс, 2000. Бахтин 1978 Бахтин В. С. Песни Ленинградской области. Записи 19471977 гг. Л.: Лениздат, 1978. Белов 2003 Песни нашего двора. Авт.-сост. Н. В. Белов. Минск: Современный литератор, 2003 (Золотая коллекция). Цит по: http://a-pesni.golosa.info/dvor/marusja.htm. Богдан В. Мимикрия в СССР. Воспоминания инженера, 19351942 годы. Ростов-на-Дону [Б. г.]. Босенко В. Старый «Сентиментальный романс» // Киноведческие записки. 2001. № 54. С. 285293. Гиппиус 1992 «Черные тетради» Зинаиды Гиппиус // Звенья: Исторический альманах. Вып. 2. М.; СПб.: Феникс; Atheneum, 1992. Горький 1947 Горький М. Жизнь Клима Самгина. Сорок лет. Повесть. Кн. II. М.: Советский писатель, 1947. Джекобсон 1998 Джекобсон М., Джекобсон Л. Песенный фольклор ГУЛАГа как исторический источник (19171939). М., Совр. гуманит. ун-т, 1998. Жаров 1967 Жаров М. Жизнь. Театр. Кино. Воспоминания. М., 1967. Жестокие романсы 2006 Жестокие романсы Тверской области / Предисловие М. В. Строганова. Составители Л. В. Брадис, Е. В. Петренко, М. В. Строганов, И. С. Тарасова. Примечания Е. В. Петренко, М. В. Строганова, И. С. Тарасовой. Тверь: Золотая буква, 2006. Замятин 2001 Замятин Евг. Записные книжки. М.: Вагриус, 2001 Ильин 2000 Ильин С. Конспект романа // Знамя, 2000, № 11. Ильф, Петров 1995 Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев. Роман. Щеглов Ю. К. Комментарии к роману «Двенадцать стульев». М.: Панорама, 1995 Козлов, Семенова 1993 Обыденный НЭП. Сочинения и письма школьников 20-х годов. Публ. Козлова В., Семеновой Е. // Неизвестная Россия, Т. 3. 1993. Кулагина, Селиванов 1999 Городские песни, баллады, романсы. Сост., подгот. текста и коммент. А. В. Кулагиной, Ф. М. Селиванова. Вступит. ст. Ф. М. Селиванова. М.: Филол. ф-т МГУ, 1999. Лурье, Сенькина 2007 Лурье М. Л., Сенькина А. А. Песни саратовских детдомовцев в записи Петра Козина (1921): Текст и комментарий // АБ-60. Сборник к 60-летию А. К. Байбурина. Редакторы: Н. Б. Вахтин и Г. А. Левинтон при участии В. Б. Колосовой и А. М. Пиир (Studia Ethnologica. Труды факультета Этнологии. Вып. 4). С-Петербург: Европейский университет в Санкт-Петербурге, 2007. С. 511537. Любимые песни 1995 Любимые песни. Вып. IV. Тюмень, 1995. Маруся отравилась 1912 Маруся отравилась, в больницу повезли. Новый песенник. М.: Тип. П. В. Бельцова, 1912. Маруся отравилась Маруся отравилась (Житейская трагедия) / Нот. изд. Слова Д. А. Богемского. Музыка Г. 3. Рутенберга. СПб.: Ю. Г. Циммерман [Б. г.]. Маруся умерла Маруся умерла. Новая русская песня. Слова и музыка Я. Ф. Пригожего. М.: Изд. С. Я. Ямбор [Б. г.]. Маршак 1971 Маршак С. Собрание сочинений в 8-и томах. Т. 7. М., 1971. Маяковский 1960 Маяковский В. В. Избранные произведения, т. 12. М.: Худ. лит., 1960. Михайлова, Смолицкий 1994 Русский жестокий романс. Сост. В. Г. Смолицкий, Н. В. Михайлова. М.: [ГРЦРФ], 1994. Мордерер, Петровский 1997 Русский романс на рубеже веков / Сост. В. Мордерер, М. Петровский. Киев, Оранта-Пресс, 1997. На Муромской дороге, 1915 На Муромской дороге. М.: И. Д. Сытин, 1915. Неклюдов 2005 Неклюдов С. Ю. «Все кирпичики, да кирпичики » // Шиповник. Историко-филологический сборник к 60-летию Р. Д. Тименчика. М.: Водолей Publishers, 2005. С. 271303. Неклюдов 2008 Неклюдов С. Ю. Фольклорные переработки русской поэзии XIX века: баллада о Громобое // И время и место. Историко-филологический сборник к шестидесятилетию Александра Львовича Осповата. М.: Новое издательство, 2008. С. 574593. Очи черные 2004 Очи черные: Старинный русский романс. М.: Эксмо, 2004. Сергеев 1997 Сергеев А. Omnibus: Альбом для марок. Портреты. О Бродском. Рассказики. М.: НЛО, 1997. Скороходов 2004 Скороходов Г. Тайны граммофона: Все неизвестное о пластинках и звездах грамзаписи. М.: Изд-во Эксмо; Изд-во Алгоритм, 2004. Степан Разин, 1918 Степан Разин. Новейший песенник. М., 1918. Тамаркина 2000 Романсовая лирика Удмуртии. Вып. 1. Редактор-составитель Э. А. Тамаркина. Ижевск: Удмуртский университет, 2000. Тихонов 2000 Тихонов А. Юбилей «Апрелевки» // Звукорежиссер, 2000, № 8 (Архив журнала). Толстой 1957 Толстой А. Н. Простая душа // Толстой А. Н. Повести и рассказы. М.: Московский рабочий, 1957. С. 103113. Успенский 1995 В нашу гавань заходили корабли. Песни городских дворов и окраин. [Сост. Э. Н. Успенский]. Пермь: Книга, 1995. Фридрих 1936 Фольклор русских крестьян Яунлатгальского уезда. Кн. 1. Песни: детские, хороводные, беседные, обрядовые, заговоры и духовные стихи и др. Собр. И. Д. Фридрих. Riga, 1936. Шефнер 1975 Шефнер В. Змеиный день // Шефнер В. Избранные произведения в двух томах. Т. 2. Повести и рассказы. Л.: Худ. лит., 1975. Щеглов 1995 Щеглов Ю. К. Комментарии к роману «Двенадцать стульев» // Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев. Роман. Щеглов Ю. К. Комментарии к роману «Двенадцать стульев». М.: Панорама, 1995.
Белоусов 2003 Белоусов А. Ф. История и русский песенный фольклор: от былины к хроникам XX века // Международная Весенняя школа по типологии фольклора (111 мая 2003 г., Великий Новгород) Электрон. ресурс. Режим доступа: http://www.ruthenia.ru/folklore/LS_belousov1.htm. Боян Боян. Поэтическая речь русских: Народные песни и современный фольклор. Собрали Андрей Бройдо, Яна Кутьина, Яков Бройдо Электрон. ресурс. Режим доступа: http://www.daabooks.net Песня о девушке Оле [Электронные данные]. Электрон. ресурс. Режим доступа: http://www.76-82.ru/forum/viewtopic.php?t=705&postdays=0&postorder=asc&start=0. Загл. с экрана. Размахнин 2005 Размахнин А. М. Механизмы порождения и функционирования текстов песен литературного склада; на материале «гнезда» песен «Маруся отравилась» [Электронные данные]. Электрон. ресурс. Режим доступа: http://www.ruthenia.ru/folklore/folklorelaboratory/Razmahnin.htm. Загл. с экрана. В нашу гавань заходили корабли Электрон. ресурс. Режим доступа: http://ngavan.msk.ru/gan/a01/b90/c0000/d1183/ind.shtml Вечер вечерится 2 Электрон. ресурс. Режим доступа: http://www.uzelochek.narod.ru. Жила-была Маруся Электрон. ресурс. Режим доступа: http://www.uzelochek.narod.ru Разумков 2006 Разумков В. (прислал 6.03.2006) Аржак Электрон. ресурс. Режим доступа: http://www.uzelochek.narod.ru РГАФ, XXXXIV Российский государственный архив фонодокументов. Перечень «Звуковой архив». Вып. XXXXIV. «Русские песни в грамзаписях начала ХХ века». 1 Считаю приятным долгом выразить глубокую признательность А. С. Архиповой, Г. Г. Суперфину и М. Л. Лурье за помощь в работе над этой статьей. 2 Так по первой строке одного из вариантов [Кулагина, Селиванов 1999, № 392]. Далее «Грибьевская деревня». 3 Березочка под ветром / Согнулась и дрожит. / Антанта отравилась / И при смерти лежит. 4 Из тучки месяц вылез, / молоденький такой / Маруська отравилась, / везут в прием-покой. / Понравился Маруське / один с недавних пор: / нафабренные усики, / расчесанный пробор. / / Марусе разнесчастной / сказал, как джентльмен: / Ужасное мещанство / семейный этот плен. / Он с ней расстался ровно / через пятнадцать дней, / / Себе Маруся яду / купила на пятак. / Короткой жизни точка. / Смер-тель-ный я-яд испит / В малиновом платочке / в гробу Маруся спит (строки в цитате разделены в соответствии с ритмикой песни, а не пресловутой «лесенкой» Маяковского). 5 Созвучность этой песни с сентиментальными переживаниями девушек «третьего сословия» отражена в рассказе А. Н. Толстого «Простая душа» (19171918): разлученная с возлюбленным, его героиня «мурлыкала целый день, сидя за работой, Пускай могила меня накажет и вела себя очень строго Это была любовь, как в книжке, и если бы не дороги материи, сшила бы себе траур, так было грустно ей на душе и сладко» [Толстой 1957, с. 109110]. 6 По-видимому, пародия Маяковского ( хмурит Жан лицо, / нашел он, что у Ляли / красивше бельецо) ориентируется на какую-то близкую версию. Кстати, согласно эпиграфам к стихотворению, два мотива, не встречающихся в пародируемой балладе, взяты из «Комсомольской правды»: превращение «монтера Вани» в «электротехника Жана» (Вечером после работы этот комсомолец уже не ваш товарищ. Вы не называйте его Борей, а, подделываясь под гнусавый французский акцент, должны называть его «Боб» ) и самоубийства девушки-работницы из-за невозможности купить дорогие туфельки. Последний мотив, впрочем, может быть опосредованно связан с романсом «Белые туфельки», в котором также разрабатывается тема смерть от туфелек [Успенский 1995, с. 138]. Что же касается «монтера Вани», то он несомненно как-то соответствует обманувшему Марусю «гармонисту Алеше». 7 «Говорили, что видели ее на улице (о падшей женщине)» [Замятин 2001, с. 79]. В связи с подобным развитием темы ср.: « задумчиво и серьезно, Варвара спросила: Ведь такие песни, как Маруся отравилась проститутки сочиняют?» [Горький 1947, с. 324]. 8 Ср.: «В Черноморске собирались строить крематорий с соответствующим помещением для гробовых урн, то есть колумбарием, и это новшество со стороны кладбищенского подотдела почему-то очень веселило граждан. Может быть, смешили их новые слова крематорий и колумбарий, а может быть, особенно забавляла их самая мысль о том, что человека можно сжечь, как полено, но только они приставали ко всем старикам и старухам в трамваях и на улицах с криками: Ты куда, старушка, прешься? В крематорий торопишься? Или: Пропустите старичка вперед, ему в крематорий пора. И удивительное дело, идея огненного погребения старикам очень понравилась, так что веселые шутки вызывали у них полное одобрение. И вообще разговоры о смерти, считавшиеся до сих пор неудобными и невежливыми, стали котироваться в Черноморске наравне с анекдотами из еврейской и кавказской жизни и вызывали всеобщий интерес» [Ильф, Петров 1995, с. 4243]. ПРИЛОЖЕНИЕ МАРУСЯ ОТРАВИЛАСЬ
КАК В ГРИБЬЕВСКОЙ ДЕРЕВНЕ
АРЖАК
ПАРОДИЯ
|