ОБЪЕДИНЕННОЕ ГУМАНИТАРНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВОКАФЕДРА РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ТАРТУСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
о проекте | анонсы | хроника | архив | публикации | антология пушкинистики | lotmaniania tartuensia | з. г. минц
personalia | ruthenia – 10 | сетевые ресурсы | жж-сообщество | независимые проекты на "рутении" | добрые люди | НОВОСТЬ: Ruthenia в Facebook

KUPIDO WOR PROKLATY
ИЛИ ЧЕЛОВЕКОМ НАДО БЫТЬ

Г. ОБАТНИН

…Love’s last adieu!
G. G. Byron

Прозаик Александр Галунов, судя по тому, что уже в 1904 г. выпустил сборник «стихотворений в прозе» под названием “Ad lucem” (ср. позднейшее “Ante lucem” Блока), принадлежал к русским модернистам второго ряда, вроде Андрея Ростовцева, дебютировавшего в том же году. Их появление на сцене было предустановлено как наполовину вымышленными «до кучи» поэтами из сборников «Русские символисты», так и, например, творчеством реального А. Емельянова-Коханского. Последний, как известно, успешно выдал брюсовские черновики стихотворений и переводов за свои. Строка Емельянова-Коханского «Я пришел к тебе весь в ранах…»1 вызывает «тень Фета» не меньше, чем строка Брюсова «Дар случайный, дар напрасный, / Тишина, продлись, продлись» — тень Пушкина, «Тонкой повиликой поросли кресты» — Лермонтова («отдохнешь и ты»), а знаменитое «Быть может, все в жизни лишь средство / Для звонко-певучих стихов» — Жуковского с его финальной строкой из баллады «Теона и Эсхин» (1814): «Все в жизни к великому средство…»2. «Торжество победителей», название еще одной баллады Жуковского, к началу века уже совершенно оторвалось от своего источника, став разменной монетой, например, в спорах символистов в 1907 г.

Сборник так называемой «фрагментарной прозы» Галунова «Вереница этюдов» (1907) несет на себе приметы стиля, зрелого до разложения. Единый «лирический герой», контрабандой пронесенный в прозу, нарочитая бессвязность повествования, невнятные — тонкие — эмоции, незавершенность, импрессионизм и т. д. Герой восьмого «этюда» находится в неких отношениях с двумя женщинами, Надей и Вандой. Уехав в Грецию, он получает две посылки: одна, видимо, от Нади, там «…цветы, сушеные цветы с родного луга, ни слова ни о чем…», а вторая — сухая роза, увидев которую герой понимает, что Ванда его любит3. На этом текст заканчивается! Мы не узнаем, что между ними было и чего не было, почему она его все-таки полюбила и полюбила ли, нам приоткрыта только жизнь души героя.

Первое, что напоминает этот язык цветов — «Невыразимое» Жуковского (цвет с «луга родины», «где жило упованье…»), самый известный анализ которого был дан Г. А. Гуковским в книге «Пушкин и русские романтики». Гуковский интерпретирует стихотворение как поэтику намеков, где классицистский рационализм уступает место эмоциональному романтизму. Особенно удачен данный Гуковским анализ лексико-стилистической стороны стихотворения Жуковского, взятой в ее историческом аспекте. В этом ракурсе Гуковским рассматривается и луг: «Лексически луг — это и есть луг; но поэтически луг у Жуковского в данном контексте это — как бы сказал человек той эпохи — конечное выражение бесконечного; а ведь бесконечное-то у Шеллинга это то же я, хотя бы постулированное и у других сознаний»4.

Именно на этом «конечном выражении бесконечного» растут цветы, с которыми связаны какие-то невозможные для выражения воспоминания о родине. «Сей миновавшего привет» перечислен в ряду субстантивированных прилагательных («смутное», «далекое») в многословно-тщетной попытке найти слова для выражения невыразимого. Поскольку при помощи окказионализмов это не удается, автор прибегает к сравнению:

    Как прилетевшее внезапно дуновенье
    От луга родины, где был когда-то цвет,
    Святая молодость, где жило упованье5

Поскольку «был когда-то цвет» вызывает недоумение, оно сначала заставляет привязать его к выражению «цвет молодости». Не означает ли это, что теперь-то цвета (молодости) нет? «Невыразимое» представляет собой отрывок из послания к государыне императрице Марии Федоровне, бывшей уж в летах. Нет, дело гораздо яснее, если взглянуть на стихотворение «Цвет завета», написанное, как замечает комментатор, «по заказу» (II, 540). Заказчицей была великая княгиня Александра Федоровна, которая условилась с сестрой присылать друг другу первые весенние цветы (II, 540)6. Жуковский, как отмечают комментаторы, при второй публикации стихотворения писал, что стихи не будут иметь ясного смысла для читателя (и во многом не имеют и посейчас!), а объяснить этот смысл он не может — по этическим, как мы понимаем, причинам (II, 542). «Былинка полевая» растет в этом стихотворении в окружении рифм, напоминающих о «Невыразимом»:

    Но для меня твой вид — очарованье;
    В твоих листах вся жизнь минувших лет;
    В них милое о цвете воспоминанье;
    С них веет мне давнишнего привет (II, 133).

Кроме того, само «воспоминанье» оказывается на поверку конкретным вечером:

    Как Божий рай, цвела там сторона;
    Безоблачен был запад озаренный,
    И свежая на землю тишина,
    Как ясное предчувствие, сходила (Там же).

Это, конечно, напоминает «величественный час вечернего земли преображенья», когда героя и посещают мысли о невыразимом. Наконец, финал стихотворения содержит знакомую мысль:

    О верный цвет, без слов беседуй с нами,
    О том, чего не выразить словами (Там же).

Строго говоря, «Цвет завета» уже упоминался исследователями в связи с «Невыразимым», например, в упомянутой статье В. Н. Топорова, но всякий раз вводился расплывчатым «ср.»7, что намекало на идейную и образную близость. Такая близость не редкость в поэзии Жуковского. Например, луг у него связывался с прошедшим и мимолетным уже и ранее, в стихотворении «К самому себе» (1813):

    Только увидим достойную цель пред очами —
    Все уж для нас прошло, как мечта сновиденья,
    Призрак фантазии, то представляющей взору
    Луг, испещренный цветами…

А заключительную мысль «Невыразимого» он высказывал уже и ранее, например, в экспромтах Е. Соковниной («…сердце лишь молчит, его молчание яснее говорит», 1802), на что было справедливо указано и Гуковским, и Топоровым и другими исследователями.

Об «эстетике невыразимого» говорят и доныне, правда, при цитировании зачастую опуская мешающий фрагмент про луг родины — видимо, как слишком конкретный8. Так «невыразимое» опять оказывается тайным, скрытым, спрятанным — переживаний при виде сорванного с луга родины «цвета» читатель «Невыразимого» так и не смог понять. Попытка Жуковского рассказать о них обернулась косноязычием, колебанием между языками, тайной, на которую можно только намекнуть. Например, в свете предложенного чтения фраза про «святые таинства», которые «лишь сердце знает» может означать не только таинства церковные, но и собственно тайну великой княгини. Так и слово «преображенье» вовлекает стилистический пласт церковной лексики, означая, в первую очередь, вечернее состояние природы. Интересно, что и В. Н. Топоров, уверенный, что «Невыразимое» было написано во второй половине августа, никак не берет в расчет праздник Преображения Господня в качестве контекста для стихотворения.

Все это влечет к рискованным догадкам. Шарлотта-Фредерика-Луиза-Вильгельмина, в замужестве Александра Федоровна, дочь прусского короля Фридриха Вильгельма III, была живым портретом покойной матери, одной из первых красавиц Европы, к которой некогда был неравнодушен Александр I9. Она впервые надела бриллианты в день свадьбы, так как ее отец (они стали беженцами, когда Наполеон захватил Пруссию, жили в Мемеле и Кенигсберге) воспитывал ее с редкой простотой10. Но она очень любила белые розы и даже приколола одну к поясу своего подвенечного платья. Когда будущая императрица упала в свой первый обморок по беременности после длинной церковной службы, на месте ее падения нашли лепестки роз, что придворным дамам показалось очень поэтичным11. Общеизвестно, что с 1817 г. Жуковский стал ее преподавателем русского языка, но был «слишком поэтом», чтобы быть хорошим учителем, так что еще много лет она боялась произносить фразы целиком, а уроки, по ее воспоминаниям, происходили так: слово рождало идею, идея драму, а драма беседу — на немецком, очевидно. Зимой 1819 г. Жуковский ей тоже преподавал, но только по утрам, так как она была все время с верной подругой Цецилией (во французском тексте: “avec Cécile, ma fidéle compagne”), а потом все поехали в Павловск, и она и верная подруга Цецилия были беременны. В июле она уехала к мужу в лагерь в Красное Село, видимо, уже в начале месяца, потому что она сообщает, что последний месяц беременности провела около свекрови12, так как не могла ходить от опухоли и боли в ногах, а родила она дочь Марию 6 августа. Таким образом, и июньское «Невыразимое» и июльский «Цвет завета» написаны в виду близкого ее отъезда. Последнее стихотворение Жуковский, возможно, завершил прямо накануне, дата 2 июля стоит под несколькими автографами (II, 540). Пофантазируем: и невозможность выразить себя, и этот вечный немецкий, и окказионализмы, легко возникающие при преподавании родного языка, и апология молчания — все обретает новый смысл. Кстати, позже о чувствах Жуковского к своей ученице то и дело писали его биографы, В. Э. Вацуро осторожно, Б. К. Зайцев безапелляционно…

Л. Выскочков сообщает, впрочем, без особых аргументов, что именно великая княгиня внедрила в дворцовый мир модный немецкий обычай рождественской елки. Так это или нет, но посылка первого весеннего цветка родному или любимому человеку, этот сентиментальный, а возможно, и сентименталистский, жест, ассоциируется с немецкой культурой. Не секрет, что немцы были среди наших первых учителей не только в прививании тоники к поэзии народа, чей фольклор тонический, но и в языке любви. В своем известном учебнике по истории литературы XVIII в. Гуковский по обоим поводам упоминает стихи немца, рожденного в России, генерал-адъютанта государя и камер-юнкера государыни Виллима Ивановича Монса, казненного в 1724 г. за взятки, но более за то, что он был возлюбленным «Катеринушки» (напомним, что сам Петр когда-то был любовником его сестры, Анны Монс). Русский поэтический язык любви создается как перевод с немецкого, где была развита традиция любовно-сентиментальной эмблематики (сердечко, Купидон и т. п.), Петр I жену зовет «сердешнинькой друг». Немецкие записные книжки Монса, любителя гаданий и астрологии, которые цитирует и Гуковский — замечательные примеры галантного языка («мое сердце — Амалия… влюблено… до смерти»13). Кавалеру необходимо писать стихи, и М. И. Семевский опубликовал некоторые сочинения Монса на немецком и русском языках. Последние транслитерированы, ибо Виллим Иванович алфавиту русского не знал:

    Ach sto gest v swet i fswete, ach fso pratifnaje,
    ne magu schit ne umerty, sertza taskliwaja,
    Dolgo ty mutzilsa, net upokoy sertza,
    Kupido wor proklaty, welmy radagitsa14

Письма фрейлинам, подобные этому, он тоже писал латиницей: «Сердечное мое сокровище и ангел, и купидон со стрелами, желаю веселого доброго вечера. Я хотел бы знать, почему не прислала мне последнего поцелуя?». «Любовь может принести огорчение, если откроется. К чему другим знать, что два влюбленных цалуются?» — записал он в своей записной книжке15. Семевский тонко приводит стихи Монса со строкой: «Я дерзнул полюбить ту, которую должен был только уважать» («Das macht ich lieben wollen, / Was ich gellt vererhnen sollt»16) в качестве поэтической рефлексии над отношениями его с императрицей. Не исключено, что так создалась та стилистическая вилка, которую мы имеем до сих пор: о любви либо слащаво, либо матерно17, и, во всяком случае, не на своем языке. Признание в любви требует такого увиливания, эскапизма в другой язык, даже в иную графику.

Но все это наказуемо. Русская литература XIX в. знает название стихотворения Жуковского не только как субстантивированное прилагательное, восходящее к словоупотреблению немецких романтиков, но и в форме pluralia tantum. В «Истории слов» В. Виноградова указано, что слово «невыразимые», inexpressibles, в значении «кальсоны», вошло в русский язык во второй четверти XIX в. К середине века на равных с «невыразимыми» существовал и варваризм «инекпрессибли» (-блей, — блями и т. д.), так как слово было скалькировано во французский и оттуда попало к нам. В миниатюре Чехова «3 000 иностранных слов, вошедших в употребление русского языка» (1883) приведено слово «Тра-ля-ля», которое объясняется как «Мужские панталоны на языке дачниц»18. Действительно, невыразимые! Однако дело в том, что inexpressibles как эвфемизм для панталон были зафиксированы уже в классическом словаре капитана Фрэнсиса Гроуза (Francis Grose) «The Dictionary of the Vulgar Tongue», первое издание которого вышло в 1785, а четвертое — в 1811 г., что явно свидетельствует о его популярности. Интересно, что в этом случае «невыразимые» означают именно эвфемизм: слово панталоны или кальсоны нельзя произносить вслух19. Нет нужды разузнавать, знал ли Жуковский этот vulgar tongue — хотя сама проблематика сниженного и изящного, несомненно, была ему важна — но зато мы знаем, что именно летом 1819 г. он увлекался творчеством лорда Байрона.

Так Купидон отомстил Жуковскому за молчание, и у его невыразимого появился сниженный двойник, который вскоре завоевал сердца публики. Как и в случае с русским модернизмом, выход из тени брата-урода был обусловлен стилистическим зазором, который предоставляет язык намеков и таинственности. Русский декаданс появился одновременно со своим отражением в зеркале пародий, причем не только замечательных, как тексты Вл. Соловьева, но и гораздо менее талантливых, хотя напечатанных как серьезная литература. Подобно структурализму с его двойником (подавшим голос уже в 1967 г. в «Письме и различии» Жака Дерриды), символизм и постсимволизм были рождены почти одновременно. Но и поставангард, т. е. концептуализм, возник на обочине авангарда очень рано. Художник Иван Клюн на одной частной вечеринке уже в 1910-е гг. устроил музыкальный перформанс: трио из виолончели, гармоники и детской игрушки исполняло последовательно фрагмент из оперы «Не плачь, дитя, не плачь напрасно…», песню «Ах, вы сени, мои сени, сени новые мои…» и звук кудахтанья курицы20. Слова Демона к Тамаре, сталкиваясь с лихой русской народной песней и аккомпанементом из звуков несущейся курицы, производили комический эффект — а ведь это были проводы любви.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Емельянов-Коханский А. Н. Обнаженные нервы. М., 1904. С. 32 (стих. «Любовь»).

2 Вопрос о реминисценциях из Жуковского был поставлен на материале поэзии Блока, см.: Топоров В. Н. Из исследований в области поэтики Жуковского // Slavica Hirosolymitana. 1977. Vol. 1. С. 78–94.

3 Галунов А. Вереница этюдов. М., [1907]. С. 50–51.

4 Гуковский Г. А. Пушкин и русские романтики. М., 1965. С. 52. Ю. В. Манн, рассмотревший — и довольно удачно — «Невыразимое» как выражение романтической идеологии дали, тоже, однако, никак не предполагает реальных денотатов за «лугом родины» и проведенной на нем «святой молодостью» (Манн Ю. В. Поэтика русского романтизма. М., 1976. С. 52). Нам осталась недоступной работа: Шванчич Е. А. «Невыразимое» в кругу элегий В. А. Жуковского // Вестник Кемеровского гос. университета. Филология. Кемерово, 2004. Вып. 4. С. 269–272.

5 Жуковский В. А. Полное собрание сочинений и писем. М., 2000. Т. 2. Стихотворения 1815–1852. С. 129 (далее ссылки в тексте).

6 В «Библиотеке поэта» глухо указывалось, что стихотворение «содержит намеки на события в царской семье», но подчеркивалось, что поэт вместо заказного мадригала создал оригинальное произведение (Жуковский В. А. Стихотворения. Л., 1956. С. 798). В. Н. Топоров, влекомый концепцией, предположил смысловую игру со словом цвет (die Blume и die Farbe), чтобы связать весь этот фрагмент с цитатой из Вакенродера, у которого луг также «невыразим», хотя название «Цвета завета» в первой публикации — «Цветок» — эту игру исключает (Топоров В. Н. Ук. соч. С. 46).

7 Топоров В. Н. Ук. соч. С. 43 (прим. 15), 46 (прим. 25).

8 Ср., например: «Достоевский <…> передает особое состояние проникновения в стихию сокровенного, когда, по словам Жуковского, открывается Сие столь смутное, волнующее нас <…>» (Жилякова Э. Поэтика «невыразимого» в романе «Идиот» (Ф. М. Достоевский и В. А. Жуковский) // Роман Достовского «Идиот»: раздумья, проблемы. Иваново, 1999. С. 52). Две современные работы, посвященные идеологии молчания, пока остались нам недоступными: Девяткина В. В. Формирование категориального аппарата рефлексии «безмолвия» в рамках художественного целого: «Невыразимое» В. А. Жуковского, “Silentium!” Ф. И. Тютчева // Славянские духовные ценности на рубеже веков. Тюмень, 2001. С. 114–117; и в который раз: Шванчич Е. А. Диалог «Невыразимого» и “Silentium!”: (К проблеме преемственных связей Жуковского и Тютчева) // Проблемы сохранения вербальной и невербальной традиции этносов. Кемерово, 2003. С. 47–51.

9 Выскочков Л. Николай I. М., 2003. С. 37.

10 Воспоминания императрицы Александры Федоровны с 1817 по 1820 г. // Русская старина. 1896. № 10. С. 21.

11 Там же. С. 30.

12 Там же. С. 54.

13 Семевский М. И. Царица Катерина Алексеевна, Анна и Виллим Монс. 1692–1724. СПб., 1884. С. 95. Ср. также любовное стихотворение его секретаря, Егора Столетова, возможно, причастного к доносу на начальника, «О, коль тягость голубю без перья летати…» (Семевский М. И. Указ. соч. С. 164; еще два, одно из которых, возможно, перевод см. на с. 307–308).

14 В последнем слове, видимо, вместо g должно быть j (как и в слове jest в первой строке), что не сделает его грамотно написанным, но хотя бы понятным (Семевский М. И. Указ. соч. С. 283).

15 Семевский М. И. Указ. соч. С. 97, 96.

16 Семевский М. И. Указ. соч. С. 215.

17 Эта подростковая стилистика хорошо характеризует Н. Г. Чернышевского, который, будучи влюбленным в свою будущую жену, находил отклик чувствам в «Майской песне» Гете, которую записал в свой дневник: “O, Maedchen, Maedchen, / Wie lieb’ich Dich! / Wie blickt dein Auge! / Wie liebst du mich!” (Богданович Т. Любовь людей шестидесятых годов. Л., 1929. С. 102).

18 Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем в 30-ти тт. М., 1975. Т. 2. С. 182.

19 Поэтому в переизданиях были добавлены “indescribables”, “inexplicables”, “innominables” и т. п. (См. сводный текст: A classical Dictionary of the Vulgar Tongue by Captain Francis Grose. London, 1963. P. 199).

20 Клюн И. В. Мой путь в искусстве. Воспоминания, статьи, дневники. М., 1999. С. 80–81.


Кириллица, или Небо в алмазах: Сборник к 40-летию Кирилла Рогова. Содержание


Дата публикации на Ruthenia 8.11.2006.

personalia | ruthenia – 10 | сетевые ресурсы | жж-сообщество | независимые проекты на "рутении" | добрые люди | НОВОСТЬ: Ruthenia в Facebook
о проекте | анонсы | хроника | архив | публикации | антология пушкинистики | lotmaniania tartuensia | з. г. минц

© 1999 - 2013 RUTHENIA

- Designed by -
Web-Мастерская – студия веб-дизайна