ОБЪЕДИНЕННОЕ ГУМАНИТАРНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВОКАФЕДРА РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ТАРТУСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
о проекте | анонсы | хроника | архив | публикации | антология пушкинистики | lotmaniania tartuensia | з. г. минц
personalia | ruthenia – 10 | сетевые ресурсы | жж-сообщество | независимые проекты на "рутении" | добрые люди | НОВОСТЬ: Ruthenia в Facebook

«СТАНЦИОННЫЙ СМОТРИТЕЛЬ» ПУШКИНА
И «СТАРОСВЕТСКИЕ ПОМЕЩИКИ» ГОГОЛЯ(*)

ДАНИЭЛА РИЦЦИ

1. О биографическом и литературном аспекте взаимоотношений между Гоголем и Пушкиным написано много1. Напомним о том, какие отношения связывали двух писателей, что позволит нам реконструировать ситуацию, релевантную для гипотезы, выдвигаемой в данной статье. Для ясности сформулируем ее сразу: речь идет о существовании связи между «Старосветскими помещиками» и «Станционным смотрителем», о двух текстах, которые, насколько нам известно, до сих пор не становились предметом непосредственного сопоставления.

Автор «Евгения Онегина» и молодой Гоголь, недавно переехавший в Санкт-Петербург, впервые встретились 20 мая 1831 года; точнее сказать, Гоголю наконец удалось — через Плетнева — лично познакомиться с поэтом, который уже в ту пору был живой легендой русской литературы. Летом того же года, когда Пушкин в Царском Селе работает над окончательной редакцией «Повестей Белкина», написанных в Болдине в сентябре годом ранее, а Гоголь дает частные уроки в Павловске, — они видятся чаще.

Несмотря на отсутствие документальных свидетельств, у нас есть все основания полагать, что, беседуя о литературе, писатели говорили и об этом прозаическом произведении Пушкина, тем более что именно Гоголя Пушкин просил передать рукопись Плетневу. «Повести Белкина» были опубликованы в сентябре 1831 года одновременно с первой частью «Вечеров на хуторе близ Диканьки». В это время Гоголь уже пишет вторую часть книги, и одобрение Пушкина служит для него поддержкой. Более того, их дружба обретает ту форму, которая сохранится вплоть до смерти поэта: Пушкин внимательно следит за творческой эволюцией Гоголя, защищает его, поощряет, становится для него советником и другом, идейным руководителем, бесспорным литературным авторитетом2. Гоголь ему доверяет и, став уже признанным писателем, ищет и даже просит его помощи3. Словом, взаимоотношения между ними позволяют говорить о духовной и литературной преемственности, о которой Томашевский писал: «Почти все основные вещи Гоголя были написаны в период его общения с Пушкиным и под непосредственным руководством Пушкина <…> Система Гоголя выросла из системы Пушкина»4.

Можно утверждать, что влияние поэта сказалось в том изменении художественного стиля, которое наблюдается у Гоголя к концу 1832 года и свидетельствует о его переходе от романтического фольклоризма «Вечеров» к новому этапу, который был представлен сборником «Миргород» и для которого характерна (если не считать «Ивана Федоровича Шпоньки и его тетушки») вдвойне новаторская — с точки зрения реализма и историзма — проза, которая именно в эти годы появляется и на художественном горизонте Пушкина. Отметим также, что Гоголь приступил к «Старосветским помещикам»5, одновременно работая над статьей «Несколько слов о Пушкине», в которой засвидетельствована его «преданность» Пушкину, охарактеризованному как «явление чрезвычайное, и, может быть, единственное явление русского духа» [VIII, 50].

В этом контексте представляется вполне правдоподобным, что в начале своего творческого пути Гоголь обращался к творчеству Пушкина — более или менее осознанно — и как к подлинному репертуару-парадигме литературных приемов.

Принято полагать, что из этого репертуара Гоголь черпал материал, получавший, впрочем, в дальнейшем совершенно иное стилевое и формальное оформление.

Считается, что обмен темами, реминисценциями, мотивами между двумя писателями был по сути односторонним: идею «Ревизора» и «Мертвых душ», как известно, Пушкин «одолжил» Гоголю, обнаружено также влияние «Пиковой дамы» на «Портрет»6, «Станционного смотрителя» — на «Шинель» (образ «маленького человека»7) и в целом пушкинской темы Петербурга — на различные тексты Гоголя8. Реминисценции из «Пиковой дамы» найдены также в «Мертвых душах»9, в «Портрете» обнаружен след «Сцены из Фауста»10, тогда как в «поэме» Гоголя история капитана Копейкина была прочитана как еще одна цитата из Пушкина11, и так далее. «Евгений Онегин» стал идеальным образцом для «Мертвых душ» — так полагает Дональд Фангер, утверждающий, что «Pushkin’s meaning for Gogol went beyond incarnating a standard and functioning as internalized, qualitative ideal. His example also licensed a range of poetic aspiration»12. Вадим Вацуро, возвращаясь к теме взаимосвязей между произведениями Гоголя и Пушкина, отметил в критических статьях обоих авторов концептуальные и даже буквальные совпадения и пришел к заключению, что «Гоголь брал от Пушкина многое, и, быть может, больше, чем принято считать»13.

Тенденция Гоголя «присваивать» себе более или менее значительные элементы пушкинских произведений не укрылась от самого поэта, если верить воспоминаниям П. В. Анненкова: «В кругу своих домашних Пушкин говорил, смеясь: “С этим малороссом надо быть осторожнее: он обирает меня так, что и кричать нельзя"». Ср. интерпретацию этой фразы у Вацуро, который утверждает, что в данном случае Пушкин имел в виду не только непосредственно данные им самим советы Гоголю, но и все те случаи, когда молодой писатель использовал его тексты (письменные и устные, опубликованные и неопубликованные)14.

Таким образом, есть все основания говорить о сложном «пушкинском слое» у Гоголя. Впервые, по нашему мнению, он появляется в «Старосветских помещиках», и это произведение представляет собой особый случай гоголевского «плагиата».

2. Гипотеза о тесной связи между двумя повестями, упомянутыми в заглавии, основывается на сходстве как их структурных элементов, так и отдельных деталей в повествовании. Совпадение фабулы обоих текстов, несмотря на принципиальное различие между стилистическими приемами и различие в сюжете, конечно, не является случайным. На фоне подобных аналогий сходство отдельных деталей, которое в другом случае можно было бы оставить без внимания, представляется знаменательным.

Общее между «Старосветскими помещиками» и «Станционным смотрителем» заключается главным образом в соотношении между повествователем и повествовательным материалом, то есть в особенности «повествовательной инстанции», по терминологии Жерара Женетта15. В обоих текстах представлены два повествовательных уровня: первый — взаимоотношения между повествователем и персонажами (повествователь принимает участие в действии наряду с другими героями), второй уровень — история персонажей, в которой повествователь непосредственно не участвует, но оказывается в курсе дела. Тем самым, для обоих текстов характерна «внутренняя фокализация». «Внутренняя фокализация» будет фиксированной у Гоголя (повествование подается всезнающим повествователем), переменной у Пушкина (повествователь узнает от других персонажей о том, что произошло с ними — с их точки зрения — во время его отсутствия). Благодаря этому у Гоголя повествование проще, лишено flash-back и неожиданного поворота в финале, которые «оживляют» пушкинское повествование и благодаря которым вся рассказанная история видится в иной перспективе.

Итак, обе повести принадлежат к «интрадиегетическо-гетеродиегетическому» типу повествования: повествователь рассказывает историю, в которой он присутствует, но не участвует16. В обоих случаях функция повествователя сводится к «регистрации фактов»17: здесь нет самостоятельной повествовательной линии, в которой повествователь принимал бы участие.

Остановимся на возможных параллелях между двумя текстами.

Оба они начинаются с монолога повествователя, где дается контекст, в котором будет разворачиваться повествование: характеризуются «станционные смотрители» и «помещики, которых в Малороссии обыкновенно называют старосветскими» [II, 13]. Отметим, что как у Гоголя (единственный случай в его творчестве), так и у Пушкина в названии содержится указание на социальные координаты повести, а вступительный монолог, где представители данного социального слоя охарактеризованы в соответствии с общественным мнением, по сути является комментарием к заглавию.

Переход от общих рассуждений к описанию конкретного случая, то есть собственно к предмету повествования, происходит постепенно, в памяти самого повествователя; в обоих случаях воспоминания об описываемых людях и событиях живы и бережно хранимы: Пушкин — «есть у меня приятели из почтенного сословия смотрителей. В самом деле, память одного из них мне драгоценна <…> Вижу, как теперь…» [89–90]18; Гоголь — «Я до сих пор не могу позабыть двух стариков прошедшего века, которых, увы! теперь уже нет, но душа моя полна еще до сих пор жалости… [II, 14] Я вижу как теперь… [II, 25]».

Начало рассказа в прямом смысле этого слова обозначено повествователем; в обоих случаях, упомянув об обстоятельствах, в которых он познакомился с главными героями, повествователь обращает внимание читателя на этот переход, используя аналогичную формулу: Пушкин — «Но обращаюсь к моей повести» [89]; Гоголь — «Но обратимся к рассказу» [II, 14].

У Гоголя мир, в котором живут главные герои, изображен как мир замкнутый, автономный микрокосм. Это очевидно из пространного и подробного описания образа жизни Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны. В пушкинской повести мир Самсона Вырина и Дуни также представляет собой микрокосм, структурно и идейно закрытый для контактов с внешним миром (почтовая станция — место, где дольше надобности не задерживаются). Лаконичное замечание Самсона Вырина о Дуне («Дочка-с, да такая разумная, такая проворная, вся в покойницу мать» [90]) и указание на ее трудолюбие свидетельствуют о том, что она играет роль хранительницы домашнего очага. Как пишет Вацуро, почтовая станция в пушкинской повести — это крошечный идиллический мир, с бальзаминами на окнах и пестрыми занавесками, мир, где царит устойчивая патриархальная этика, в силу которой блудный сын должен непременно вернуться в отчий дом19.

Совпадает также развитие действия во времени. В обоих произведениях в определенный момент происходит временной скачок: несколько лет спустя повествователь случайно оказывается там, где когда-то были по своему счастливы его персонажи: Пушкин — «Прошло несколько лет (потом уточняется: “три или четыре года" — Д. Р.), и обстоятельства привели меня на тот самый тракт, в те самые места. Я вспомнил дочь старого смотрителя…» [91]; Гоголь — «Пять лет прошло с того времени <…> я, будучи в тех местах, заехал в хуторок Афанасия Ивановича навестить моего старинного соседа…» [II, 33–34].

Тем временем в жизни главных героев произошли большие изменения. Несмотря на то что повествователи узнают о случившемся по-разному (путешественник из «Станционного смотрителя» узнает о судьбе Дуни от самого Самсона, тогда как всезнающий повествователь в «Старосветских помещиках» не указывает источник своих сведений о смерти Пульхерии Ивановны, при которой он явно не присутствовал), — у них остается схожее впечатление от встречи. Упадок, в который пришел дом, и удручающий вид оставшегося в нем хозяина поражают повествователя, который мысленно сравнивает нынешнюю ситуацию с той, свидетелем которой раньше был: Пушкин — «<…> стол и кровать стояли на прежних местах; но <…> все кругом показывало ветхость и небрежение <…> Это был точно Самсон Вырин; но как он постарел! <…> я смотрел на его седину, на глубокие морщины давно небритого лица, на сгорбленную спину…» [91]; Гоголь — «Когда я подъехал ко двору, дом мне показался вдвое старее, крестьянские избы совсем легли на-бок, без сомнения, так же как и владельцы их <…> Я с грустью подъехал к крыльцу <…> Навстречу вышел старик. Так это он! <…> он согнулся уже вдвое против прежнего <…> Я вошел за ним в комнаты; казалось, все было в них по-прежнему; но я заметил во всем какой-то странный беспорядок, какое-то ощутительное отсутствие чего-то <…> Во всем видно было отсутствие заботливой Пульхерии Ивановны» [II, 34–353]. Словом, все осталось без изменений, но вместе с тем не осталось ничего прежнего в наполовину уменьшившемся микрокосме, где главный персонаж в обоих случаях переживает свое «cupio dissolvi».

В обоих микрокосмах конец счастью наступил в результате вторжения внешней силы. В своей известной работе Лотман20 видит в серой кошке Пульхерии Ивановны носительницу «инфекции», проникнувшей из внешнего пространства; заметим, что мошенническое вторжение гусара, который задерживается на почтовой станции намного дольше, чем обычный проезжий, должно быть также рассмотрено как нарушение норм микрокосма. Бегство Дуни и смерть Пульхерии Ивановны, тем самым, представляются равноценными как с точки зрения их места в причинной связи, так и с точки зрения выполняемой ими функции.

В обоих случаях за приездом повествователя следует то, что можно назвать «восстановлением недостающего компонента»: оно представлено у Пушкина обстоятельным рассказом Самсона Вырина о том, что случилось с его дочерью21, у Гоголя — безудержным плачем, которым разражается Афанасий Иванович, когда на стол подают любимое блюдо покойной жены. В «Старосветских помещиках» уже сообщено о том, как умерла Пульхерия Ивановна, и этим обусловлена существенная разница в поведении двух повествователей: в «Станционном смотрителе» повествователь жадно расспрашивает о Дуне, тогда как в «Старосветских помещиках» повествователь избегает говорить о покойной. Тем самым в «Старосветских помещиках» «восстановление недостающего компонента», занимая схожее место в развитии сюжета, обладает своим, отличным от пушкинского, удельным весом. У Гоголя оно отмечено при помощи, так сказать, цитаты по контрасту: поведение Афанасия Ивановича в коротком и совершенно неожиданном отступлении описывается как противоположное поведению Самсона Вырина. Пушкин пишет: «<…> Я надеялся, что пунш разрешит язык моего старого знакомца. Я не ошибся: старик не отказался от предлагаемого стакана <…> На втором стакане сделался он разговорчив» [91]; после рассказа о Дуне Пушкин продолжает: «Таков был рассказ приятеля моего, старого смотрителя, рассказ, неоднократно прерываемый слезами <…> Слезы сии отчасти возбуждаемы были пуншем…» [96–97]. У Гоголя: «<…> и плач дитяти поражал меня в самое сердце. Нет, это не те слезы, на которые обыкновенно так щедры старички, представляющие вам жалкое свое положение и несчастия; это были также не те слезы, которые роняют за стаканом пуншу; нет!» [II, 36].

«Восстановление недостающего компонента» и боль персонажа вызывают у повествователя чувство сострадания, выраженное Пушкиным с обычной лаконичностью: «С ним расставшись, долго не мог я забыть старого смотрителя, долго думал я о бедной Дуне…» [97]. Сострадание гоголевского повествователя облекается в сложную форму отступления-размышления о любви, обращенного к читателю и развивающегося в двух временных планах: сначала рассказывается история (можно сказать, притча) о влюбленном, который, потеряв любимую, приходит в отчаяние, предпринимает попытку самоубийства, но потом утешается [II, 33–34]; затем следует небольшое рассуждение: «Что же сильнее над нами: страсть или привычка?» [II, 36], по сути заключающее в себе центральную идею всей повести. Следует подчеркнуть, что тема эта — пушкинская, и потому описание семейства Товстогуб может быть спроецировано на описание супружеской жизни Лариных22, тем более что за плечами Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны, олицетворяющих любовь-привычку — уже основательно забытая любовь-страсть, упоминающаяся в начале повествования: «Все эти давние, необыкновенные происшествия давно превратились или заменились спокойною и уединенною жизнию» [II, 16] (курсив мой — Д. Р.).

Эту тему можно считать еще одним звеном, связывающим «Старосветских помещиков» именно со «Станционным смотрителем». В рукописи пушкинской повести повествователь делится с читателем своими мыслями о любви. Процитирую начало: «Читатель ведает, что есть несколько родов любовей: любовь чувственная, платоническая, любовь из тщеславия, любовь пятнадцатилетнего сердца и проч., но изо всех любовь дорожная самая приятная» [491]23. Тем самым, гоголевское отступление можно рассматривать как двойную ссылку на Пушкина: с одной стороны, имеется в виду трактовка этой темы в «Онегине» (привычка-смирение — «замена счастию» Прасковьи Лариной, а также привычка-разочарование, стоящая за пушкинской цитатой из Шатобриана), с другой — указанное нами размышление повествователя в «Станционном смотрителе», где воспевается страсть (ведь сама повесть — не что иное, как история страстной любви со счастливым концом) и в перечислении различных видов любви отнюдь не фигурирует привычка (которая в повести Гоголя, наоборот, подвергнута рассмотрению). Иными словами, в тот редкий момент, когда гоголевский повествователь говорит своим собственным, «идеологическим» голосом, он строит свою речь как своего рода отрицание «идеологии» пушкинского повествователя24.

Вскоре за визитом повествователя в обоих рассказах следует смерть главного героя как следствие процесса упадка, начавшегося с исчезновением Дуни и Пульхерии Ивановны (у Пушкина и Гоголя повествователь узнает об этом случайно и по-разному). Пространство микрокосма мгновенно забывает о прежних своих обитателях, тогда как образ жизни новых жильцов подчеркнуто и принципиально отличается от их предшественников: у Пушкина — «В сени (где некогда поцеловала меня бедная Дуня) вышла толстая баба и на вопросы мои отвечала, что старый смотритель с год как помер, что в доме его поселился пивовар, а что она жена пивоварова» [97] (ср. с тем, как были показаны автором Самсон Вырин и Дуня при первой встрече в начале рассказа); у Гоголя — «Скоро приехал, неизвестно откуда, какой-то дальний родственник, наследник имения, служивший прежде поручиком <…>, страшный реформатор» [II, 38].25

Еще несколько замечаний общего характера. В обоих рассказах уровень, где повествователь выступает в качестве «свидетеля», представляет собой одну и ту же пространственно-временную последовательность. Повествование строится как «последующее», то есть относящееся к прошлому, и обладает схожей структурой: повествователь вспоминает сегодня, в момент рассказа, об относительно недавних событиях (Пушкин точно датирует свое произведение — май 1816 года; Гоголь такого указания не дает, однако упоминание Афанасия Ивановича о недавнем походе Наполеона на Россию позволяет думать, что события в его повести происходят почти одновременно с событиями в пушкинском рассказе); в этих воспоминаниях выделяется несколько основных моментов, каждый из которых связан со встречей повествователя с главными героями (или с «оставшимся» героем)26. На уровне, где повествователь является одновременно персонажем, последовательность повествования такова: непосредственное присутствие и описание мира главных героев; временной интервал, когда происходят важные события, в которых повествователь не принимает участия; по прошествии нескольких лет — вновь непосредственное наблюдение. У Пушкина введен и третий визит повествователя, в результате которого меняется перспектива всего рассказа. У Гоголя этой последней фразы нет в прямом смысле слова; ей соответствует — и ей тождествен по выполняемой функции — третий «взгляд» на место действия и эпилог событий.

В обоих текстах повествователь воспроизводит микрокосм главных героев издали. При этом наблюдение Лотмана о принадлежности повествователя «Старосветских помещиков»27 к иному типу пространства — макрокосму — приложимо и к «Станционному смотрителю». И все же повествователь с пространством микрокосма близко знаком: Гоголь — поскольку давно и хорошо его знает, Пушкин — знает его недавно, но настолько быстро находит с ним общий язык, что знакомство это кажется давним («…и мы втроем начали беседовать, как будто век были знакомы» [90]). В обоих случаях повествователя связывает с микрокосмом двойная связь: с одной стороны, структурная чуждость, с другой — притяжение: Пушкин — «Лошади были давно готовы, а мне все не хотелось расстаться с смотрителем и его дочкой» [90–91]; Гоголь — «Я иногда люблю сойти на минуту в сферу этой необыкновенно уединенной жизни…» [II, 133].

Итак, мы попытались выявить аналогию, существующую между «повествовательными инстанциями» двух текстов, которую подтверждают также два показанных нами «совпадения по контрасту».

На то, что в генетической памяти повести Гоголя хранится «Станционный смотритель», указывают и другие, менее очевидные детали. Краткое описание главного героя сосредоточено на его внешнем облике, особенности психологии и характера героини отмечены вскользь: у Пушкина — «…самого хозяина, человека лет пятидесяти, свежего и бодрого, и его длинный зеленый сертук с тремя медалями на полинялых лентах» [90], тогда как в портрете Дуни («…девочка лет четырнадцати. Красота ее меня поразила»), если не считать упоминания повествователя о больших голубых глазах, подчеркивается прежде всего ее трудолюбие, сердечность, непосредственность, легкое кокетство; у Гоголя — «Афанасию Ивановичу было шестьдесят лет, Пульхерии Ивановне пятьдесят пять. Афанасий Иванович был высокого роста, ходил всегда в бараньем тулупчике…» [II, 15], тогда как о Пульхерии Ивановне нам сообщается только, что, несмотря на свой несколько суровый вид, она была доброй и гостеприимной.

В «Станционном смотрителе» повествователь, приехав на почтовую станцию, тут же с интересом разглядывает картинки, на которых воспроизведены главные события притчи о блудном сыне, чему посвящено непропорционально обширное отступление. Этот элемент, как неоднократно указывалось28, функционально значим для повествования в целом и является косвенной характеристикой мировоззрения хозяина дома (которому, разумеется, неведомо это иконографическое соответствие).

В «Старосветских помещиках» описание домашнего интерьера супругов Товстогуб включает в себя типично гоголевский прием: длинный список накопившихся за годы предметов, в том числе и картин, висящих на стенах. Эта деталь, хотя и не приобретает здесь того потаенного значения, какое имеет в повести Пушкина, вероятно, восходит к картинкам из «Станционного смотрителя»: заключенный в ней семантический заряд выделяет ее из множества других деталей. В отличие от пушкинских картинок, привлекших внимание повествователя, гоголевские картины принадлежат к тем, которые «как-то привыкаешь почитать за пятна на стене и поэтому их вовсе не рассматриваешь» [II, 17; курсив мой. — Д. Р.]. Тем не менее две из них «расшифрованы» глазами повествователя, поскольку сами хозяева давно позабыли их содержание, — речь идет о портретах царя Петра III и герцогини де ла Валльер.

Портрет Петра III, мужа Екатерины II, — наглядная метафора вневременного характера микрокосма, в котором живут «старосветские помещики». Императрица, в правление которой, по всей вероятности, появились на свет Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна, после смерти мужа распорядилась, чтобы все портреты покойного монарха были сданы представителям власти. Однако в спящей крепким сном украинской глуши, где происходит действие повести, никого не заботит переменчивая участь далекой и посторонней государственной власти, и уж тем более супругов Товстогуб, жизнь которых протекает под знаком абсолютной оторванности от внешнего мира.

Если принять гипотезу о «значимости» картин, то необходимо учесть и значение, которым обладает второй портрет — портрет Луизы-Франсуазы де ла Вом-Ле-Бланк де ла Валльер, фаворитки Людовика XIV, которая, впав в немилость при государе, в возрасте тридцати лет ушла в монастырь. Поскольку известно, сколь извилисты пути живописи XVIII века в Российской Империи, неудивительно, что в забытой Богом украинской провинции оказалась копия портрета герцогини (оригинал хранится в Версальском дворце и принадлежит кисти Ж. Нокрэ, портретиста при дворе Людовика XIV). Эта деталь, равно как и некоторые другие реминисценции, присутствующие в повести, вполне могла быть заимствована из бытовой реальности29. Но в данном контексте упоминание о герцогине де ла Валльер звучит как напоминание о бренности любви-страсти и подводит тем самым к ключевой теме рассказа.

Как уже отмечалось30, эпизод с бегством кошки Пульхерии Ивановны представляет собой отступление, пародирующее литературу сентиментализма (во время своего отсутствия кошка «набралась романтических правил, что бедность при любви лучше палат» etc.) [II, 30]. Добавим, что пародийный эффект усилен за счет двойной переклички со «Станционным смотрителем»: через притчу о блудном сыне и «соблазнение» Дуни. Кошка, которую коты подманили, как «отряд солдат подманивает глупую крестьянку», сбегает, подобно Дуне, и возвращается, голодная и подавленная, как блудный сын (и, как блудного сына, ее встречают с распростертыми объятиями: «Пульхерия Ивановна тотчас приказала подать ей молока и мяса и, сидя перед нею, наслаждалась жадностью бедной своей фаворитки» [II, 29–30]), затем она снова исчезает, выбирая, подобно Дуне, пространство за пределами микрокосма.

Примечательно, наконец, что оба произведения заканчиваются упоминанием денег.

3. Все эти параллели31 можно объяснить особенными психологическими и художественными взаимоотношениями обоих авторов, о чем мы говорили в начале статьи, и общей историко-литературной близостью, так формулируемой Шкловским: «Влияние Пушкина на Гоголя было. Они взаимодействовали, как взаимодействуют планеты одной системы»32. Гоголю, как известно, с трудом давалась разработка повествовательной структуры. Леоне Пачини Савой писал об этом с излишней безапелляционностью: «Его сюжеты не стоят ломаного гроша, и можно с уверенностью утверждать, что он даже не давал себе труда их выдумывать, а попросту крал откуда-нибудь»33. «Вечера» были, главным образом, взяты из фольклора. «Миргород», «Повесть о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» и «Вий» своими сюжетами, как хорошо известно, обязаны В. Нарежному а исторические и литературные источники «Тараса Бульбы» образуют длинный список. Надо заметить, впрочем, что в рассматриваемый период русской литературы более или менее активное и открытое использование уже существующего повествовательного материала, прежде всего иностранного, было обычной практикой. Оно свойственно и такому пионерскому явлению русской прозы, как «Повести Белкина»34.

Но указанные нами совпадения в данном случае свидетельствуют о существовании творческого замысла, не сводимого к одному лишь использованию в повествовании той или иной опоры. Отношение «Старосветских помещиков» к «Станционному смотрителю» отличается от того воздействия на Гоголя, какое оказал Нарежный. Перед нами намеренный диалог текстов Гоголя и Пушкина, в котором в значительной мере присутствует металитературность. Сошлемся на замечание Лотмана: «Повествовательную функцию в них [«Повестях Белкина» — Д. Р.] выполняет литература или, лучше сказать, литературность — и ее стереотипы, — присутствующая в тексте как определенный стиль мышления и оценка, определяющая один из повествовательных планов и позволяющая автору выразить свою иронию <…>»35.

А литературность восходит к эпохе сентиментализма, к «Бедной Лизе» Карамзина: в истории Дуни и Минского исследователи видят отзвук истории Лизы и Эраста, хотя и с обратным знаком — вследствие чего пушкинская повесть выступает опровержением сентименталистской концепции жизни и литературы36. Опровержение это проявляется лишь в самом конце рассказа (когда повествователь приезжает на почтовую станцию в третий раз) — до того момента мы могли полагать, что «бедная Дуня» — младшая сестра Лизы.

«Старосветские помещики» также сопоставлялись с «Бедной Лизой», но мнения исследователей расходятся: текст Карамзина рассматривается то как образец, на который ориентировался Гоголь, то как объект его пародии. Если, по Слонимскому, «по приемам повествования “Старосветские помещики" не выходят из пределов карамзинской традиции»37, то для Степанова, наоборот, явствен «пародирующий тон» этого произведения, вследствие чего «“Старосветские помещики" не только не идиллия во вкусе Карамзина, но основаны на полемике с условными штампами чувствительных повестей»38. Два этих мнения представляют собой полярные точки зрения, промежуточное положение между которыми занимают другие интерпретации, согласно которым повесть Гоголя занимает двойственную позицию по отношению к сентиментализму, будучи одновременно и пародией на него, и продолжением его традиций. Возникает впечатление, что Гоголь сначала принимает каноны сентиментальной повести, а потом ими пренебрегает, насыщая свое повествование юмористическими мотивами, гиперболами, барочными отступлениями, реалистическими деталями в духе (как заметил один критик) фламандской живописи, сохраняя равновесие между пафосом и ироничностью.

Зачем надо было Гоголю возвращаться к опыту литературы сентиментализма, утратившей к 30-м годам XIX века свою актуальность39? Лишь для того, чтобы внести комическую (или трагикомическую) ноту и оставить читателя в сомнениях о том, каков все же смысл повести? Дело в том, что элементы «старосветских помещиков», восходящие к «Бедной Лизе» — такие, как сострадающий повествователь, лирико-описательный монолог в начале, мотив увядания места, где когда-то были счастливы герои, — все это без исключения присутствует и в «Станционном смотрителе». Более того, учитывая характер повествовательной структуры, можно утверждать, что они явно рождены из пушкинского текста. Но если у Пушкина в его литературном диалоге только один «собеседник» — проза Карамзина, то у Гоголя их два — текст Карамзина и пушкинская литературная рефлексия над его структурой. Отсюда — усложнение и углубление игры, следование до определенного момента повествовательному замыслу и отход от него в отдельных значимых пунктах (к примеру, выбор финала в духе сентиментализма или, лучше сказать, своеобразное опровержение его при помощи откровенно комического отступления о бестолковом наследнике имения), а порой и возражение предшественнику (как в случае любви-привычки).

Можно говорить поэтому о «гипертекстуальности» (термин Женетта) в данном случае, когда текст Б («гипертекст») связан с предшествующим текстом А («гипотекст») «таким образом, что связь эту нельзя назвать комментарием». Женетт продолжает: «Введем ключевое понятие текста второй степени <…>, или производного от другого, предшествующего текста. Производность эта может быть следующего характера: в тексте Б нигде не упоминается текст А, однако без текста А текст Б в данном виде не смог бы существовать, будучи производным от него в результате операции трансформации»40.

Если признать гипертекстуальный характер «Старосветских помещиков», построенных на основе двух многослойных гипотекстов (речь идет, таким образом, о «литературе третьей степени»), то легче понять значение подобного «копирования»: гиперреалистическое описание жестов, поступков и мыслей (подлинное повествовательное новаторство Гоголя) пожилой супружеской пары в «Старосветских помещиках» неожиданным образом помещено в схему, взятую из другого текста, в котором уже заметно переосмысление сентименталистских клише. Это переосмысление завершается в тексте Гоголя, продемонстрировавшего русской литературе возможность сопряжения определенной формальной структуры с нетрадиционным и, следовательно, непривычным материалом. Если Пушкин при помощи неожиданной развязки в финале полностью меняет смысл сентиментальной повести, то Гоголь, так сказать, разрушает его изнутри.

В своей знаменитой оценке «Старосветских помещиков» («шутливая, трогательная идиллия, которая заставляет нас смеяться сквозь слезы грусти и умиления») Пушкин, по-видимому, не столько имел в виду эмоциональный эффект, который производит на читателя гоголевский текст, сколько уловил суть литературного гоголевского оксюморона.


1 См.: Долинин А. Гоголь и Пушкин // Пушкинский сборник. Пг., 1923; Гиппиус В. В. Литературное общение Гоголя с Пушкиным // Ученые записки Пермского государственного университета. 1931. 2; Абрамович Г. Л. Пушкин и Гоголь // А. С. Пушкин: Сборник. М., 1937; Благой Д. Д. Гоголь — наследник Пушкина // Николай Васильевич Гоголь: Сборник статей. М., 1952; Петрунина Н. Н., Фридлендер Г. М. Пушкин и Гоголь в 1831–1836 годах // Пушкин: Исследования и материалы. Т. 6. Л., 1969; Макогоненко Г. П. Гоголь и Пушкин. Л., 1985; Фомичев С. Пушкин и Гоголь: К вопросу о соотношениях их творческих методов // Zeitschrift fur Slavistic. 32 (1987). P. 78–85; Debreczeny P. Puškin and Gogol // Social Functions of Literature: Alexander Puškin and Russian Culture. Stanford, 1997. P. 140–161. Здесь мы ограничились основными источниками, в которых рассматривается интересующая нас тема; в той или иной мере она присутствует также в большинстве монографий, посвященных обоим авторам. Назад

2 Степанов Н. Л. Н. В. Гоголь: Творческий путь. М., 1955. С. 114–115. Назад

3 Ср. в письме к Пушкину от 7 октября 1835 года: «Сделайте милость, дайте какой-нибудь сюжет, хоть какой-нибудь <…>» (Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений: В 14 т. М.: Изд-во АН СССР, 1937–1952. Т. X. С. 375. В дальнейшем ссылки даются на это издание, в квадратных скобках указывается том (римская цифра) и страница). Ср. также письмо Гоголя к Плетневу от 16/28 марта 1837 года: «Ничего не предпринимал я без его совета. Ни одна строка не писалась без того, чтобы я не воображал его перед собою» [XI, 88]. Назад

4 Томашевский Б. В. Поэтическое наследие Пушкина // Томашевский Б. В. Пушкин: Работы разных лет. М., 1990. С. 282. Назад

5 Б. Эйхенбаум в комментарии к полному собранию сочинений Гоголя [II, 698] вслед за Тихонравовым, подготовившим предыдущее издание, относит начало работы над произведением к концу 1932 года. Назад

6 Гиппиус В. В. Гоголь (1924). СПб., 1994. С. 49; Абрамович Г. Л. Пушкин и Гоголь // А. С. Пушкин: Сборник. С. 20. Назад

7 Томашевский Б. В. Пушкин и народность // Томашевский Б. В. Пушкин: Работы разных лет. М., 1990. С. 122; Бочаров С. Г. Пушкин и Гоголь («Станционный смотритель» и «Шинель») // Проблемы типологии русского реализма. М., 1969. Назад

8 Макогоненко Г. П. Гоголь и Пушкин. С. 102–134. Назад

9 Gourg M. La Dame de pique danc les miroirs de Gogol // Revue des études slaves. LIX (1987). 1–2. Назад

10 Макогоненко Г. П. Гоголь и Пушкин. С. 344. Назад

11 Лотман Ю. М. Пушкин и Повесть о капитане Копейкине // Лотман Ю. М. Избранные статьи. Т. III. Таллинн, 1993. Назад

12 Fanger D. The Creation of Nikolaj Gogol. Cambridge and London, 1979. P. 151. Назад

13 Вацуро В. Э. Великий меланхолик // Вацуро В. Э. Записки комментатора. СПб., 1994. С. 329. Назад

14 Там же. О «непринужденности» Гоголя в использовании источников его произведений см. также: Ребеккини Д. Об одном античном источнике Гоголя (Germanija Тацита) // Russica Romana. III (1996). Назад

15 Genette G. Figures. III. Paris: Editions du Seuil, 1972. Назад

16 «Статус повествователя в любом повествовании определяется одновременно по его повествовательному уровню (экстра- и интрадиегетическому) и по его отношению к рассказываемой истории (гетеро- или гомодиегетическому) (Genette G. Op. cit. P. 255). Назад

17 «Эта функция указывает на роль, которую играет автор в рассказываемой им истории, то есть на то, каковы взаимоотношения между повествователем и историей: эти взаимоотношения могут иметь форму <…> простой регистрации фактов, когда повествователь указывает на источник передаваемой им информации, или на степень точности личных воспоминаний или на чувства, которые вызывает у него тот или иной эпизод» (Genette G. Op. cit. P. 262). Назад

18 Пушкин цитируется по изданию: Полное собрание сочинений: В 10 т. Л.: Наука, 1978. Т. VI. Назад

19 Вацуро В. Э. Указ. соч. С. 45. Назад

20 Лотман Ю. М. Проблема художественного пространства в прозе Гоголя // Лотман Ю. М. Избранные статьи. Таллинн, 1993. Т. I. Назад

21 Как справедливо отмечалось, поведение Самсона Вырина больше напоминает поведение покинутого мужа, нежели покинутого отца (см.: J. van der Eng. Les récits de Belkin. Analogie des procédés de construction // The Tales of Belkin by A. S. Pushkin. The Hague, 1968. P. 33), что еще больше усиливает сходство ситуации у Гоголя с пушкинской повестью. Назад

22 Ср.: Абрамович Г. Л. Пушкин и Гоголь. С. 11. Назад

23 Отрывок впоследствии был исключен из окончательной редакции, но Гоголю он мог быть известен. Назад

24 Отметим, что тема привычки у Гоголя неоднозначна. С одной стороны, мы находим у него апологию привычки: так именно интерпретировал повесть Гоголя Ремизов (см.: Ремизов А. Огонь вещей. М., 1989. С. 42–43). С другой стороны, Гоголь настойчиво говорит о «бесчувственности» [32–36], овладевшей Афанасием Ивановичем после смерти Пульхерии Ивановны, и этим же словом определяет отношения между ними, основанные на привычке: «эта долгая, медленная, почти бесчувственная привычка» [36]. Назад

25 Обратим внимание, что консервативный и однообразный образ жизни Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны иронически противопоставлен «реформатору» — так обозначен их преемник: на какие «реформы» способен этот бестолковый помещик, вскоре становится ясно. Отметим, что в данном случае можно говорить о трансформации еще одного мотива из «Евгения Онегина», поскольку речь идет о безалаберном наследнике, который поселяется в деревне (здесь также можно видеть реминисценцию из «Шпоньки» с его недавним военным прошлым) и, как и Онегин, поначалу хочет «порядок новый учредить». Назад

26 Условимся называть «первым визитом повествователя» (хотя, строго говоря, речь идет не об одном визите, а о частых встречах хороших соседей) тот период, когда гоголевский повествователь находится в непосредственном контакте с Афанасием Ивановичем и Пульхерией Ивановной — он описан в первой части повести. Эта фаза представляет собой законченное целое с точки зрения хронологии и повествования и потому может быть уподоблена первому визиту пушкинского повествователя, которому он соответствует также с точки зрения выполняемой функции. Назад

27 Лотман Ю. М. Проблема художественного пространства в прозе Гоголя. Назад

28 «Станционный смотритель», как было уже замечено М. О. Гершензоном, построен как своего рода пародия на традиционный сюжет истории блудного сына, недаром Пушкин помещает картину, изображающую эту историю, в избе смотрителя и дает подробное описание (Эйхенбаум Б. Болдинские побасенки Пушкина // О литературе: Работы разных лет. М., 1987. С. 346). См. также: Shaw J. Т. Pushkin’s The Stationmaster and the New Testament Parable // Slavic and East European Journal. XXI (1977). C. 3–29. Назад

29 Ср.: Гоголь Н. В. Т. II. С. 698–699. Назад

30 Степанов H. Л. H. В. Гоголь… С. 139. Назад

31 Как утверждает В. Н. Топоров: «Подобное образует нечто самодостаточное и должно быть выдвинуто как особый объект исследования независимо от того, какая часть его поддается интерпретации и какие сложности остаются пока необъясненными» (Топоров В. Н. О «резонантном» пространстве литературы // Polukhina V., Andrew J., Reid R. eds. Literary Tradition and Practice in Russian Culture: Papers from an International Conference on the Occasion of the Seventieth Birthday of Jury M. Lotman «Russian culture: Structure and Tradition» [2–6 July 1992, Keele University, U. K.]. Amsterdam, 1993. P. 20). Назад

32 Шкловский В. Б. Пушкин и Гоголь // Шкловский В. Б. Избранное: В 2 т. М., 1983. Т. 1. С. 295. Назад

33 Pacini Savoj L. Vita e umori di Nikolaj Vasil’evič Gogol’ // Saggi di letteratura russa. Firenze, 1978. P. 280–281. Назад

34 Вацуро В. Э. Повести покойного Ивана Петровича Белкина // Указ. соч. С. 31–36. Назад

35 Lotman Ju. M. Puškin // Storia delia civiltá letteraria russa, diretta da M. Colucci e R. Picchio. Torino, 1997. V. I. P. 425. Назад

36 Cм. Van der Eng. Op. cit. P. 30–31; Маркович В. М. Повести Белкина и литературный контекст // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1989, Т. 13. С. 63–87. Об интертекстуальных связях «Бедной Лизы» и «Станционного смотрителя» см.: Шмид В. Проза Пушкина в поэтическом прочтении // Повести Белкина. СПб., 1996. С. 111–118. Назад

37 Слонимский А. Техника комического у Гоголя. Пг., 1923. С. 16. Назад

38 Степанов Н. Л. Н. В. Гоголь. С. 139. Назад

39 Вацуро В. Э. Повести покойного Ивана Петровича Белкина. С. 36. Назад

40 Genette G., Palimpsestes. La littérature au second degré. Paris: Editions du Seuil, 1982. P. 12. Назад


(*) Пушкинская конференция в Стэнфорде, 1999: Материалы и исследования / Под ред. Дэвида М. Бетеа, А. Л. Осповата, Н. Г. Охотина и др. М., 2001. С. 318–334. (Сер. «Материалы и исследования по истории русской культуры». Вып. 7.) Назад


© Д. Рицци, 2001.
Дата публикации на Ruthenia 12.11.03.
personalia | ruthenia – 10 | сетевые ресурсы | жж-сообщество | независимые проекты на "рутении" | добрые люди | НОВОСТЬ: Ruthenia в Facebook
о проекте | анонсы | хроника | архив | публикации | антология пушкинистики | lotmaniania tartuensia | з. г. минц

© 1999 - 2013 RUTHENIA

- Designed by -
Web-Мастерская – студия веб-дизайна